Глава 7

Золотистый шар опустился на ладонь — тёплый, чуть вибрирующий, как только что снятое с огня яйцо. Я замерла, чувствуя, как по руке разливается приятное тепло. В гостиной было тихо, только часы на стене отбивали вечерний час да за окном поскрипывал снег под чьими-то шагами. Шар вспыхнул мягким светом, и голос Амирана — тёплый, чуть усталый, с той особенной хрипотцой, которая появляется к концу долгого дня, — разнёсся в тишине:

— Анна, дочка. Соскучился. Приезжай в гости на пару дней. Отдохнёшь от хозяйства, побудешь в столице. Погуляем, поговорим. Я открою портал завтра утром. Жду.

Шар погас, истаял в воздухе, оставив на ладони едва заметное покалывание, словно от прикосновения множества мелких иголочек. Я поставила кружку с остывшим чаем, откинулась в кресле и задумалась. Столица. Дворец. Аристократы, которые смотрят как на диковинку — леди-землевладелица, Хранительница, да ещё и с магией в придачу. В прошлый раз, когда я была там, я чувствовала себя неуклюжей деревенской родственницей: каждое движение казалось неловким, каждое слово — не к месту. Платья, которые шили по спешке, духота в приёмных залах, перешёптывания за спиной. Но Амиран был прав. Последние недели я почти не вылезала из забот: урожай, стройка, нечисть в лесу, проверка деревень, бесконечные доклады Жанны о запасах и Мирка о дровах. Я уставала так, что ложилась спать раньше всех и вставала позже всех — то, чего со мной никогда не случалось. Тело требовало передышки. Душа — тоже.

— Еду, — сказала я вслух, скорее для того, чтобы услышать собственное решение.

— Куда, госпожа? — спросила Астер, появившись в дверях с подносом, на котором дымилась свежая кружка чая и лежал ломоть хлеба с маслом. Она всегда приносила что-нибудь съестное перед сном, хотя я не раз просила её не беспокоиться.

— К герцогу. В гости. На пару дней, — я взяла чай, отхлебнула — горячий, с мятой и медом, — и почувствовала, как по телу разливается расслабляющее тепло.

— Ох! — она всплеснула руками, и поднос чуть накренился. — А мы? А как же? Жанна говорила, что морозы могут ударить рано, и надо бы ещё раз проверить погреб, и Агнесса спрашивала про лекарства, и...

— Вы остаётесь, — я мягко перебила её, положив ладонь на её руку. — Я быстро. Два дня — и я здесь. А вы без меня не пропадёте. Жанна знает, что делать. Мирк — тем более. Вы справитесь.

Астер вздохнула, поджала губы, но спорить не стала. Она была предана мне до щенячьей восторженности, и любая разлука давалась ей тяжело, даже такая короткая. Я видела это по её глазам — влажным, чуть испуганным, — и мне стало тепло от мысли, что есть люди, которым я нужна не только как госпожа, но и как близкий человек.

Утром я проснулась затемно — сама, без будильников и слуг. Давняя привычка, выработанная ещё прошлой зимой, когда нужно было вставать раньше всех, чтобы растопить печи. За окном брезжил серый рассвет, по стеклу скреблись мелкие снежинки. Я надела тёплое дорожное платье — то самое, что Агнесса подбила мехом, — поверх него накинула плащ из толстой шерсти. Взяла небольшую корзину, которую ещё с вечера приготовила: гостинцы для Амирана. Банка варенья из жёлтой сливы — особенный рецепт Жанны, с каплей бренди и лимонной цедрой. Связанный Астер шарф — мягкий, пушистый, тёмно-синий, с длинными кистями. Баночка мёда с первой пасеки — первый мед, который мы откачали в августе, янтарный, густой, с лёгкой горчинкой диких трав. Амулет, конечно, на груди — без него я уже не выходила даже в сад.

— Передавайте герцогу привет! — сказала Жанна, вытирая слёзы передником. Она всегда плакала, когда я уезжала, даже ненадолго — и я давно перестала удивляться этой её слабости. Слёзы текли по морщинистым щекам, падали на передник, но голос был твёрдый, командирский: — И скажите, что мы его помним и чтим. И что на лето ждём в гости.

— Передам, — пообещала я, обнимая её. Крепко, по-дочернему, хотя она была мне не мать, а почти нянька. — И без меня тут порядок не нарушать. Молоко кикиморам — каждую ночь, не забывай.

Портал открылся ровно в полдень. Матиас начертил круг на заднем дворе, туда, где снег был утоптан и не мешал магическим линиям. Я стояла в центре круга, сжимая корзину, и смотрела, как воздух передо мной начинает дрожать, как из ничего возникает вертикальная щель, расширяется, обрастая серебристым сиянием. Шаг — и я шагнула в сияние. На секунду мне показалось, что тело рассыпается на миллион искр, но тут же собралось обратно, и я оказалась в большом холле дворца, на мраморном полу, под хрустальной люстрой, которая горела даже днём.

Амиран встретил меня в холле — похудевший, но бодрый, с тростью в руке, которую я не помнила раньше. Он опирался на неё заметно, и я поняла: нога болела к перемене погоды — та старая рана, полученная в молодости, о которой он рассказывал вскользь, будто о пустяке.

— Дочка, — обнял он, и я уткнулась носом ему в плечо, чувствуя запах дорогого табака, древесной шерсти и чего-то родного, домашнего. — Какая ты стала... взрослая. Хозяйка.

— Всего два месяца прошло, — усмехнулась я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза у него были те же — живые, быстрые, только под ними залегли тени, которые я не помнила в прошлый раз.

— А кажется — годы, — он покачал головой, взял меня под руку. — Пойдём, чай пить. Расскажешь, как там твоя глухомань живёт.

Мы сидели в малой гостиной — комнате, которую Амиран любил больше всего из-за низкого потолка, уютных кресел и камина, выложенного тёмным камнем. За окном шумел столичный ноябрь: не снег, нет — в столице в ноябре всегда дождь, холодный, колючий, с ветром, который задувал в щели и заставлял прохожих кутаться в воротники. В камине потрескивали берёзовые дрова, и запах их смешивался с ароматом чая —дорогого, которого в усадьбе я пила только по праздникам.

Амиран расспрашивал о делах, о деревнях, о людях. Я рассказывала про урожай — как встала рожь, как собрали яблоки, как картошка уродилась на славу. Про новоселья — как Жак обшил досками три дома, как семья Бернара обжилась в дальней деревне, как детишки бегают босиком по морозу, потому что валенки ещё не все сшили. Про нечисть в лесу и договор с кикиморами — как леший сначала ломался, а потом согласился, как мавки потребовали любви, а получили обереги от тоски. Амиран слушал внимательно, иногда перебивая вопросами: «А зерно продавали?», «А соль почём брали?», «А леший людям не вредит больше?».

— Ты у меня молодец, — сказал он, когда я закончила, и голос его был полон той спокойной, нетребовательной гордости, которая греет лучше любого платья. — Даже не верится, что год назад ты ничего не помнила. Сидела в этой комнате, смотрела в стену, и имя своё вспоминала через раз.

— Я и сейчас многого не помню, — ответила я, глядя на огонь. В камине догорало полено, и красные угли рассыпались искрами, похожими на звёзды. — Но главное — я знаю, кто я. И зачем я здесь.

— И зачем же? — спросил он, и в вопросе его не было подвоха — только любопытство отца, который хочет понять дочь.

— Чтобы эта земля не умерла, — тихо сказала я. — Чтобы люди на ней жили, а не выживали. Чтобы дом стал домом, а не просто крышей. И чтобы... чтобы быть нужной.

Он кивнул, и мы перешли на другие темы — столичные сплетни, новые налоги, ссора двух министров, которую обсуждали уже третью неделю, и никто не мог решить, кто прав. Я слушала вполуха, смотрела на огонь и отдыхала. Впервые за долгое время я не думала о дровах, о соленьях, о проверке погреба и о том, не замёрзнут ли куры. Просто сидела в тёплом кресле, пила хороший чай, слушала голос человека, который стал мне отцом, и чувствовала, как уходит усталость — по капле, по глотку, по вдоху.

Никаких забот. Никаких проблем. Просто быть рядом с тем, кто стал отцом. Я положила голову ему на плечо, как в детстве — хотя детство было не моим, а её, прежней Анны, — и закрыла глаза. За окном шумел дождь, в камине потрескивали дрова, и амулет на груди грел ровно, спокойно, как сердцебиение дома, оставленного далеко, но всегда живого внутри меня.

На второй день Амиран предложил прогуляться по городу. Утро было хмурым, но без дождя — воздух пах мокрым камнем, жареными каштанами и дымом из печных труб. Я стояла у окна, рассматривая серое небо, когда он вошёл в гостиную, потирая руки.

— Ты не видела столицу нормально, только дворец и особняк, — сказал он, надевая перчатки. — Поедем в экипаже, покажу. Тут есть на что посмотреть, пока морозы не сковали улицы.

Мы поехали. Экипаж был старый, но удобный — обитый тёмным бархатом, с небольшим окошком, в которое я смотрела, как сменяются картины. Узкие улочки с брусчаткой, выщербленной колёсами сотен повозок. Высокие дома с черепичными крышами — красной, бурой, зеленоватой от мха. Лавки, где торгуют пряностями и тканями, вывески на железных кронштейнах скрипят на ветру. Люди в тёплых плащах — купцы, ремесленники, нищие, солдаты — снуют туда-сюда, каждый по своему делу. Дети, бегающие с собаками, шлёпают по лужам, несмотря на холод; их звонкие голоса перекрывают гул колёс и крики разносчиков. Город жил своей жизнью — шумной, яркой, чужой. Он не был моим домом, и я чувствовала это каждой клеточкой.

— Нравится? — спросил Амиран, наблюдая за моим лицом.

— Интересно, — ответила я, отрываясь от окна. — Но дома лучше. Там тише. И воздух чище.

— Я знал, что ты так скажешь, — он усмехнулся, и в усмешке его была не насмешка, а тёплая уверенность.

Я гостила у Амирана уже четвёртый день. Мы пили чай по утрам в малой гостиной, гуляли по городу (хотя я всё равно предпочитала сам дом, где можно было укрыться от ветра), разговаривали о пустяках и о важном — о налогах, о посевах. Амиран был заботлив, но не навязчив: он не требовал отчёта каждый час, не лез в распорядок, позволял мне спать до рассвета и бродить по дворцу, разглядывая портреты предков, которых я не помнила. И я наконец почувствовала, как напряжение отпускает. В усадьбе я постоянно в делах — всегда что-то нужно починить, проверить, подписать. Здесь можно было просто дышать. Смотреть на огонь. Слушать, как за окном шумит ветер, и знать, что о зиме позаботились заранее.

В тот день, после обеда — мы ели запечённую рыбу с овощами и пили лёгкое белое вино — Амиран сказал:

— Сегодня приедет сын моего старого друга. Мы вместе учились в Академии, потом служили в разных концах королевства, но дружбу не растеряли. Герцог Дарий горт Ортанский — надёжный человек, и сын его, Ричард, хороший молодой человек. Ты не будешь с ним скучать.

Я кивнула, не придав значения всем этим словам. Гости у Амирана бывали часто — то кузен из северных земель, то посол из соседнего королевства, то просто старые приятели, которые заезжали поболтать о политике. Я привыкла к новым лицам, научилась держать светскую беседу, улыбаться в нужных местах и пить чай, не обжигаясь. Ричард Ортанский — ещё один аристократ, каких много.

Он приехал под вечер. Экипаж остановился у крыльца — я слышала стук копыт, звон сбруи, голоса слуг, выбегающих встречать. Сидела в гостиной с книгой, которую перелистывала, не читая, и смотрела в окно из праздного любопытства. Из экипажа вышел высокий, стройный силуэт в тёмном плаще с меховой оторочкой. Волосы — тёмные, слегка вьющиеся, падают на плечи, как у тех, кто не стрижётся в угоду моде. Он откинул капюшон, повернулся к свету, падающему из окон, и я увидела его лицо.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так часто, что я почувствовала, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в амулете на груди.

Это был он. Тот самый всадник из моего сна. Тот, кто на белом коне скакал по золотому полю, когда колосья клонились под ветром и небо было синим, как его плащ. Тот, кто сказал тогда, во сне: «Жди, я скоро буду, любимая». Я помнила эти слова так отчётливо, будто он прошептал их мне в ухо минуту назад — голос низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. И теперь этот голос обрёл лицо.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Книга выпала из рук, шлёпнулась на ковёр, но я не заметила. Комната поплыла перед глазами — стены качнулись, огонь в камине раздвоился, в ушах зашумело, как в пустой раковине. Я чувствовала, как амулет нагревается — нет, не ровно, не спокойно, как всегда, а порывисто, взволнованно, в такт моему сердцу. Он отзывался на него. На этого человека. На его присутствие.

— Анна, — донёсся до меня голос Амирана, будто издалека, из другого мира. Я моргнула, заставила себя вынырнуть из оцепенения. Он стоял у двери, глядя на меня с лёгкой тревогой. — Познакомься, это Ричард горт Ортанский, сын герцога Дария, моего давнего друга.

Я повернулась. Он стоял в дверях гостиной — снимал перчатки, передавал их слуге. В плаще, с раскрасневшимся от ветра лицом, с капельками тающего снега в тёмных волосах. Он смотрел на меня, и в его серых глазах — тех самых, что снились мне каждую ночь, месяц за месяцем, — плескалось узнавание. Не удивление, не любопытство. Чистое, прямое узнавание, будто он тоже видел этот сон. Будто мы уже встречались там, в золотых полях под синим небом.

— Леди Анна, — сказал он, склоняясь к моей руке. Его губы коснулись моих пальцев — едва, почти невесомо, но я почувствовала тепло, которое разлилось по всему телу, как после глотка горячего вина. — Я много слышал о вас. Герцог говорил. И не только он.

Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на него — на изгиб бровей, на родинку над верхней губой, на прядь, упавшую на лоб, — чувствуя, как амулет на груди нагревается, пульсирует в такт сердцу, и сердце, кажется, готово выскочить из груди.

— Анна? — Амиран нахмурился, сделал шаг ко мне. — Ты в порядке? Ты побледнела.

— Да, — выдавила я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка, наверное, вышла неестественной, но я надеялась, что в полумраке гостиной это не заметно. — Простите. Я просто... задумалась. Книга, — я нагнулась, подняла её с ковра, чтобы чем-то занять руки. — Читала и не заметила, как время пролетело.

Ричард улыбнулся — той самой улыбкой, что снилась мне. Тёплой, чуть насмешливой, но доброй — такой, от которой хочется улыбнуться в ответ, даже если на душе тревожно.

— Вы выглядите так, будто увидели привидение, — заметил он, и в голосе его прозвучало мягкое любопытство.

— Не привидение, — ответила я, взяв себя в руки. Голос мой окреп, вернулся к обычной ровной интонации, но внутри всё ещё трепетало. — Просто... вы очень похожи на одного человека из моего сна.

Амиран кашлянул, скрывая улыбку, и покачал головой — мол, вечно эти женщины с их снами. Ричард поднял бровь, и в этом жесте было что-то знакомое, до боли знакомое:

— Интересно. Я надеюсь, он был вам приятен?

— Очень, — честно ответила я, не отводя взгляда. — Самый приятный из всех, что мне снились.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или даже растерянность. Он явно не ожидал такой прямоты. Но тут же взял себя в руки, улыбнулся шире и предложил пройти к столу.

Мы сели ужинать. Стол был накрыт на три прибора — тонкий белый фарфор, серебряные приборы, хрустальные бокалы, в которых вино отбрасывало рубиновые блики на скатерть. Слуги двигались бесшумно, подливая, убирая, меняя тарелки, но я их почти не замечала. Я старалась не смотреть на Ричарда, но взгляд то и дело возвращался, как стрелка компаса к северу. Тёмные волосы, вьющиеся на затылке — там, где они падали на воротник тёмно-синего камзола. Серые глаза с золотистыми искрами — они то светлели, когда падал свет свечей, то темнели до стали, когда он отворачивался к окну. Тонкие черты лица, чуть аскетичные, но не жёсткие — скорее, задумчивые, с лёгкой складкой между бровями, которая появлялась, когда он слушал внимательно. И голос — низкий, бархатный, как во сне. Он говорил о погоде — о том, что зима в этом году обещает быть ранней, о дороге — что путь из Ортаны занял три дня, и лошади выбились из сил, о новых налогах, которые король ввёл на соль, и торговцы ропщут. Я кивала, делала вид, что слушаю, но на самом деле просто наслаждалась звуком его голоса. Каждое слово отдавалось в груди теплом, как глоток горячего чая в морозный день.

Он рассказывал о своём поместье — Ортана лежала на юге, в холмистой местности, где виноградники спускались к реке, а леса были полны дичи. О лошадях — о вороном жеребце по кличке Вихрь, который не давался никому, кроме него, и о том, как он объезжает жеребцов, проводя в седле по нескольку часов, пока ноги не начинали неметь. Обычные вещи, но они звучали для меня как музыка — потому что их говорил он.

— А вы, леди Анна, — спросил он, ставя бокал и поворачиваясь ко мне всем корпусом. В его взгляде не было светского равнодушия, а было живое, настоящее любопытство. — Вы управляете поместьем? Герцог говорил, вы много работаете. Что необычно для женщины вашего круга.

— Стараюсь, — ответила я, отставляя вилку. — Урожай собрали, дрова заготовили, с нечистью в лесу договорились, теперь можно и отдохнуть. Неделю назад я и дня не могла прожить без списка дел, а сейчас — сижу в гостях, пью вино и разговариваю с вами.

— Вы не похожи на столичных барышень, — заметил он, и в его голосе прозвучало не осуждение, а искреннее уважение.

— Я и не столичная, — улыбнулась я. — Я из глуши. Из усадьбы, где главное — чтобы к утру не замёрзли куры.

— Я вижу, — он улыбнулся в ответ, и в его серых глазах зажглись тёплые искры. — И это прекрасно.

После ужина мы вышли в сад. Стоял ноябрь, но вечер выдался тихим, безветренным — таким, когда небо чистое, звёзды крупные, а морозец только начинает схватывать лужи, но ещё не кусает за щёки. Мы гуляли по дорожкам, усыпанным сухими листьями — они шуршали под ногами, и этот звук казался мне единственным в мире, кроме биения моего собственного сердца. Сад при дворце был старым, с вековыми дубами и липами, с мраморными статуями, поблёскивавшими в свете редких фонарей. Фонари горели масляные, с желтоватыми стёклами, и их свет падал на дорожки неровными кругами, создавая уютные островки тепла среди ноябрьской прохлады.

— Вы знаете, — сказал он, остановившись у старого дуба, чьи голые ветви тянулись к небу, как пальцы, молящие о благословении. — Мне тоже снился сон. Недавно. Несколько недель назад, в конце октября. И в том сне была девушка. Она стояла на холме, а вокруг цвело золотое поле — пшеница или рожь, колосья клонились до самой земли. Ветер трепал её волосы, и она смотрела вдаль, будто ждала кого-то. И я — на белом коне, скакал к ней через это поле. Копыта топтали колосья, но они тут же поднимались снова.

У меня перехватило дыхание. Я остановилась, не в силах сделать шаг. Сердце билось где-то в горле, и я боялась, что он услышит этот стук в тишине ноябрьского сада.

— И что было дальше? — спросила я едва слышно, почти одними губами.

— Я подъехал к ней, спрыгнул с коня, взял её руку — она была тёплой, живой, — поцеловал и сказал: «Жди, я скоро буду, любимая». — Он говорил тихо, но каждое слово падало в ночную тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — А потом я проснулся. И не мог заснуть до утра, потому что помнил её лицо. Ваше лицо, леди Анна.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. В голове шумело — не ветер, не кровь, а что-то иное, похожее на звук крыльев или отдалённый звон колоколов. Амулет на груди нагрелся так сильно, что стал почти горячим, и я прижала к нему ладонь, боясь, что он начнёт светиться и выдаст моё смятение.

— Это был мой сон, — прошептала я, и голос мой дрогнул, но не сломался. — Я была той девушкой. Я стояла на холме, смотрела вдаль и знала, что кто-то едет ко мне. А потом увидела всадника на белом коне. И ты... вы сказали те же слова.

Он взял мою руку — пальцы тёплые, чуть шершавые, с мозолями от поводьев, — и поднёс к губам. Не церемонно, как при знакомстве, а медленно, бережно, будто боялся спугнуть. Я чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, ровное, — и от этого прикосновения по всему телу разлилась дрожь, не от холода.

— Значит, я не ошибся, — сказал он, не отпуская моей руки. — Я искал вас, леди Анна. С той самой ночи. Я расспрашивал герцога о поместьях, о молодых леди, о тех, кто живёт не в столице. И когда он назвал ваше имя, у меня сердце замерло.

В саду зажглись фонари. Вернее, я только сейчас заметила, что слуги зажгли их, пока мы гуляли — мягкий масляный свет разливался по дорожкам, делая тени длинными и таинственными. Листья под ногами казались золотыми, а не бурыми. Но я смотрела только на него. На его лицо в этом неровном свете — скулы, подбородок, тень от ресниц на щеках.

— Это колдовство? — спросила я. — Или магия? Кто-то соединил наши сны?

— Не знаю, — честно ответил он, и в его серых глазах я увидела ту же растерянность, что чувствовала сама. — Может быть, судьба. Может быть, древние силы, о которых мы ничего не знаем. Но я рад, что нашёл вас. Я рад, что вы существуете не только во сне.

Мы вернулись в дом, когда уже стемнело окончательно. Луна поднялась над крышами, и её холодный свет смешивался с тёплым сиянием окон. Амиран сидел в гостиной с книгой, но я видела, что он не читает — он смотрел на нас поверх страниц, и в его глазах светилось то хитрое, довольное выражение, которое бывает у отцов, когда их дети находят друг друга. Он ничего не спрашивал, только кивнул и пожелал спокойной ночи.

Ночью, лёжа в постели, я не могла уснуть. Шторы были задёрнуты, но щель между ними пропускала лунный свет, который ложился на пол серебряной полосой. Я лежала на спине, смотрела в потолок — высокий, с лепниной, которую я раньше не замечала, — и перебирала в памяти каждое слово, каждый взгляд. Его улыбку, когда он сказал «я искал вас». Тепло его пальцев на моей руке. Голос, когда он пересказывал сон — низкий, чуть хрипловатый, такой же, как тогда, в золотом поле. И думала, думала, думала…

Что это? Совпадение? Магия, которую я не понимаю? Пророчество? Или просто — просто то, что случается раз в тысячу лет, когда две души находят друг друга сквозь сны и расстояния? Я коснулась амулета — он был тёплым, ровным, успокаивающим. Земля молчала, но я чувствовала, что она одобряет. Что эта встреча нужна не только мне.

А может быть, всё проще. Может быть, это любовь. Та самая, о которой пишут в книгах и которую я никогда не понимала, пока не увидела его, выходящего из экипажа в сумерках.

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло золотое поле, белый конь, всадник. Но теперь он не скакал — он стоял рядом, держал меня за руку, и говорил: «Я здесь. Я нашёл тебя». И я улыбнулась в темноту, позволила себе поверить, что сны — это не просто игра уставшего ума, а нити, которые кто-то мудрый сплетает в узор. Мой узор только начинал раскрываться, и в нём появился новый цвет — цвет его глаз, серых с золотом.