Глава 8

На следующее утро я проснулась рано, ещё до рассвета. За окном было темно — только слабый серый свет пробивался сквозь щель между шторами, обещая пасмурный день. В столичном особняке стояла тишина — та особая утренняя тишина, когда весь дворец ещё спит, только где-то внизу, в недрах кухни, слуги гремели посудой, готовя завтрак. Я лежала, сжимая амулет на груди — он был тёплым, ровным, — и перебирала в памяти вчерашний вечер. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение тёплых, чуть шершавых пальцев к моей руке. Его голос, когда он сказал: «Я искал вас». Серые глаза с золотистыми искрами, которые то темнели, то светлели в свете свечей. Улыбку, когда он услышал, что мы видели один и тот же сон.

Ричард. Сын герцога. Тот самый всадник из сна, который назвал меня любимой. Теперь у этого сна было имя, лицо, голос. Я могла закрыть глаза и представить его так отчётливо, будто он стоял рядом. И от этого становилось тепло и тревожно одновременно.

Я не знала, что думать. Сны Хранительниц редко бывают пустыми — Матиас говорил. Иногда они предупреждают об опасности, иногда показывают будущее, иногда соединяют живых с теми, кто уже ушёл. Но чтобы они сбывались так буквально, да ещё и в столице, у Амирана, куда я приехала случайно, просто отдохнуть... Это было похоже на чудо. Или на чей-то тонкий расчёт, которому я пока не видела пределов.

В дверь постучали — три коротких, вежливых удара.

— Леди Анна, — раздался голос горничной, той самой, что прислуживала мне вчера. — Герцог ждёт вас к завтраку.

Я оделась быстро, хотя руки чуть дрожали. Выбрала дорожное платье — тёмно-синее, тёплое, то самое, в котором приехала. Волосы убрала в косу, заколола на затылке. В зеркале на меня смотрело знакомое лицо — только глаза блестели как-то особенно, будто внутри зажгли свечу. Я не стала разбираться, что это значит, просто поправила воротник и вышла.

Амиран сидел за столом один. Перед ним дымилась чашка чая, лежала раскрытая газета — местная, столичная, с гербом королевства на первой полосе. Но он не читал, а смотрел в окно, за которым серело ноябрьское утро. Когда я вошла, он повернулся ко мне, и в его глазах я прочитала ту самую отеческую нежность, которая всегда заставляла моё сердце сжиматься.

— Ричард уехал рано утром, — сказал он, будто читая мои мысли. — Дела в поместье. Оказалось, на юге задержка с поставками зерна, и ему нужно лично разобраться. Но он просил передать, что скоро навестит тебя в усадьбе.

— Навестит? — я почувствовала, как сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Села на стул, чтобы не упасть — ноги вдруг стали ватными.

— Да, — Амиран улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и лукавства, сколько я видела только в самые добрые минуты. — Похоже, вы произвели друг на друга впечатление.

Я не стала отрицать. Села напротив, взяла чашку с чаем — фарфоровую, тонкую, с золотым ободком, — но пить не могла. Волнение перехватило горло, и чай стыл в руках, не принося облегчения.

— Отец, — сказала я, ставя чашку на блюдце. Звякнуло громче, чем хотелось. — Это не просто знакомство. Мне снился сон. Задолго до того, как я его увидела. Я стояла на холме, вокруг было золотое поле, и он скакал ко мне на белом коне. Он сказал: «Жди, я скоро буду, любимая». А вчера он рассказал, что видел тот же сон.

Амиран посерьёзнел. Отложил газету, повернулся ко мне всем телом, и в его глазах я увидела не удивление — скорее, сосредоточенное размышление.

— Сны Хранительниц — вещие, — сказал он тихо. — Матиас тебе наверняка говорил. Если вы оба видели друг друга во сне... значит, так было суждено. Древние силы не шутят с такими вещами.

— Ты не удивлён? — я вгляделась в его лицо, пытаясь понять, что он знает, но не договаривает.

— Я давно знаю Ричарда, — он отставил чашку и положил руки на стол — широкие, с набухшими венами, но ещё сильные. — Он хороший человек: честный, добрый, без той дурацкой амбициозности, которая портит столичных хлыщей. Не пьёт, не играет, не волочится за каждой юбкой. Его отец, герцог Дарий, мой старый друг, — он помолчал, подбирая слова. — Я был бы рад, если бы вы поженились.

— Поженились? — я поперхнулась чаем, закашлялась, вытирая губы салфеткой. — Отец, мы знакомы один вечер!

— Не торопись, — усмехнулся он, и в этой усмешке была мягкая, снисходительная мудрость. — Пусть сначала приедет, познакомится с твоей жизнью, с твоими людьми, с лесом и полями. А там видно будет. Время — лучший советчик.

После завтрака я собралась в дорогу. Амиран предлагал остаться ещё на день, но я чувствовала, что усадьба зовёт — домой, к своим. К Жанне, Астер, Мирку, к печке, которая топилась с утра, к запаху хлеба и капусты. И ещё — мне нужно было побыть одной, переварить всё, что случилось. Ричард, сон, его обещание приехать. Слишком много впечатлений за один день.

Амиран открыл портал прямо во дворе усадьбы — я попросила его об этом, чтобы не пугать людей магией в доме. Мы вышли на задний двор, где ветер трепал голые ветки деревьев, и он начертил круг на замёрзшей земле. Я стояла в центре, сжимая корзину с гостинцами, которые мне собрали в дорогу — банка варенья, кусок сыра, тёплые носки, связанные одной из служанок.

— Передавай привет своим, — сказал он на прощание, обнимая меня. В его объятиях было тепло и надёжно, как у настоящего отца. — И береги себя. Не загоняй до изнеможения.

— Спасибо, отец, — я прижалась к нему на секунду, вдыхая знакомый запах табака и древесной шерсти.

Шаг в сияние — и вот я стою на родной земле. Секундная вспышка, лёгкое головокружение, и вместо мраморных полов под ногами — твёрдая, промёрзшая трава. Усадьба встретила меня морозным утром: снег ещё не выпал по-настоящему, только лёгкая пороша лежала на крышах, но земля промёрзла на палец, и трава хрустела под ногами, как тонкое стекло. Воздух был чистым, прозрачным, пахло дымом из труб и сухими листьями. Никакой суеты, никакого шума — только крик петуха где-то в курятнике и скрип колодца.

— Госпожа! — Астер выбежала на крыльцо, накинув на плечи платок. Лицо её раскраснелось от холода и радости. — Вернулись! А мы уж думали, вы задержитесь!

— Вернулась, — улыбнулась я, ступая на крыльцо. — Соскучилась по дому.

Внутри пахло пирогами — Жанна, как всегда, пекла с утра, встречая меня любимой выпечкой. В гостиной собрались все, кто был свободен: Жанна, Мирк, Ольнара, Агнесса, Робер, даже Жерар отложил свои книги и вышел из комнаты. Они засыпали меня вопросами: как столица, как герцог, не устала ли, не замёрзла ли. Я отвечала коротко, многое утаивая — про Ричарда, про сон, про то, что моё сердце теперь бьётся в другом ритме. Сказала только, что познакомилась с сыном друга Амирана, что он обещал приехать в гости, что он показался мне приятным человеком.

— А чего это он к нам поедет? — нахмурилась Жанна, подозрительно сощурившись. — У нас тут глушь, не столица. Ни балов, ни театров.

— Ему интересно, — ответила я, откусывая пирог с капустой. — Ему рассказали, как мы здесь хозяйствуем, как лесные духи договор заключили.

— А не жених ли он? — спросила Ольнара, хитро прищурившись, и все за столом замерли.

Я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Попыталась скрыть смущение, отпив чаю, но, кажется, у меня ничего не вышло — по тому, как Жанна понимающе кивнула, а Мирк усмехнулся в бороду.

— Всё может быть, — я встала из-за стола, чтобы не видеть их довольных лиц. — А теперь давайте работать. Дела не ждут. Кто проверил погреб? А дровяник? А курятник?

Вечером, когда все разошлись по своим комнатам, я накинула плащ и вышла в беседку. Её утеплили на зиму, и сейчас там было тепло — печка-буржуйка гудела ровно, разгоняя сырость. Я сидела на лавке, смотрела в застеклённое окно на звёзды. Небо было чистым, холодным — ни облачка, и звёзды горели ярко, как в ноябре только и бывает. Млечный Путь тянулся через всё небо, и где-то там, за горизонтом, жил человек, который видел тот же сон, что и я. Который искал меня. Который сказал: «Я скоро буду».

— Думаешь о нём? — Вильгельм появился из темноты, как всегда, неожиданно. Я не вздрогнула — привыкла.

— Не прячься, — ответила я, не оборачиваясь. — И да, думаю. Не каждый день встречаешь человека из сна.

— Сын герцога, — призрак усмехнулся, и в усмешке его была та особая интонация, которую трудно назвать насмешкой — скорее, лёгкой иронией. — Неплохая партия для безродной девицы.

— Я не безродная. Я дочь Амирана и Хранительница. Это не титул, но вес имеет.

— Это тебя не красит, — он завис над перилами, полупрозрачный, почти сливающийся с тенями. — Скромность украшает женщину. Но парень, говорят, хороший. Я приглядел за ним, пока ты спала.

— Ты умеешь подсматривать за людьми? — я повернулась к нему, чувствуя, как холодок от его присутствия касается щёк.

— Я призрак, — напомнил он. — Я везде могу появиться, где есть тени и тишина. Я видел, как он встал на рассвете, как долго смотрел на твоё окно, прежде чем уехать. И как улыбался, когда запрягали лошадей.

У меня перехватило дыхание. Я представила эту картину — он стоит во дворе, поднимает голову к моему тёмному окну, и в его глазах — свет. Тот самый, который я видела вчера за ужином.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я тихо.

— Чтобы ты знала, — Вильгельм пожал плечами. — Ты заслужила счастье, Анна. Не отмахивайся от него, когда оно само идёт в руки.

Я не стала спорить. Ветер стихал, и в тишине, между потрескиванием дров в печке и моим собственным дыханием, мне слышалось обещание: «Я скоро буду». Слова, которые он сказал во сне. Слова, которые он повторил вчера. Которые теперь жили во мне, как вторая нить, сплетённая с моей судьбой.

— Спокойной ночи, Вильгельм, — сказала я, вставая.

— Спокойной ночи, Анна, — он исчез, оставив после себя лёгкий холод и запах сырой земли.

Я пошла в дом. Завтра начнётся новая неделя — новые заботы, новые дела, новые дрова и соленья. Но в сердце жила надежда — на встречу, на чудо, на то, что сны сбываются. Даже такие, в которые трудно поверить. Даже такие, от которых кружится голова и замирает дыхание. Особенно такие.