Глава 17

Когда я вышла к Артёму навстречу, все слова, все вопросы, что клокотали во мне после увиденного на экране, застряли комом в горле. Он снимал пальто в прихожей, и его поза, чуть ссутулившиеся плечи, сказали мне больше любых слов — он был смертельно уставшим. Не физически, а так, как устают от постоянного внутреннего напряжения. Решимость моя дрогнула. Не сейчас. Не тогда, когда он ещё даже не переступил домашний порог. Всё после ужина. После ужина, когда он отдохнёт, когда мы хоть немного насытимся и тишиной, и едой.

Я поспешила к нему, вписалась в пространство между его телом и вешалкой, обняла, уткнулась лицом в грудь, в тёплую ткань пиджака. Вдохнула его запах — холод улицы, дорогой парфюм и что-то неуловимое, только его, успокаивающее. Он обнял меня в ответ, его ладонь легла на затылок, прижимая ближе. Поцеловал в макушку. Было так хорошо в этих объятиях, так безопасно, что я готова была простоять так вечность, отложив тяжёлый разговор навсегда.

Но тут у него громко и требовательно заурчало в животе, и это прозаичное, смешное звучание разрушило мгновение. Я фыркнула, не сдерживая улыбки, и поспешила разомкнуть объятия.

— Иди переодевайся и приходи на кухню. Я пока стол накрою, — сказала я, слегка подталкивая его в сторону спальни.

Ужинали мы в молчании. Не в напряженном, а в том, уставшем, когда все силы уходят на то, чтобы просто есть. Он ел с аппетитом, и я была рада, что хоть ужин сегодня был домашний и вкусный. Только утолив первый, самый острый голод, мы начали потихоньку обсуждать мелочи дня. Он рассказал о какой-то проблеме на проекте, я — о том, что пыталась испечь новый пирог и чуть не спалила кухню. Разговор был лёгким, отвлечённым, но я чувствовала, как тревога снова подползает к горлу, сжимая его.

После ужина мы плавно переместились в гостиную. Я только-только устроилась в своём любимом кресле, поджав под себя ноги, а он сел напротив на диван, откинулся на спинку и, глядя прямо на меня, сказал ровным, но твёрдым голосом:

— Рассказывай.

Я вздрогнула.

— Что рассказывай? — спросила я, делая вид, что не понимаю.

— Я же вижу, что тебя что-то мучит. Поэтому рассказывай, — он не стал ходить вокруг да около.

Я вздохнула, сдаваясь. Так даже лучше.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я долго думала над этим, как лучше сделать. И долго откладывала. В общем… я хочу попросить тебя рассказать. О том, как мы жили. И почему мы жили именно так.

Он прищурился.

— Почему? Ты что-то вспомнила?

— Можно сказать и так, — призналась я честно, вспоминая ту злосчастную папку. — Артём, я хочу знать. Мне надо знать. На свою память я не надеюсь — могу вспомнить, а могу и не вспомнить. Но мне надо знать. Пожалуйста.

Я смотрела на него, умоляя без слов. Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я видела в его глазах борьбу. Понимала его. Он только-только обрёл эту хрупкую, драгоценную стабильность в наших новых отношениях. Не хотел её терять, пугая меня правдой о прошлом. Но с другой стороны… он же понимал и другое. Он мог потерять всё в любом случае, если я однажды вспомню сама, и ко мне вернутся прежние чувства — обида, холод, злость, причины которых были ему, судя по всему, неизвестны.

Он заговорил. Медленно, подбирая слова, как будто шёл по тонкому льду.

— Я был партнёром твоего отца. Мы познакомились на одном из раутов, лет пять назад. Почти не общались, пересекались иногда. Но три с половиной года назад твой отец пригласил меня в гости к вам домой. И после ужина он позвал меня к себе в кабинет и… предложил сделку. Он передаст свою компанию мне, если я женюсь на тебе.

— Что⁈ — вырвалось у меня. — Как? Зачем?.. И ты согласился⁈ — Последний вопрос прозвучал скорее как констатация. Я уже почти знала ответ.

Он понимающе кивнул.

— Нет. Я отказался. Мне претило такое условие.

— Но… в итоге ты согласился. Мы же женаты.

— Да. Согласился. Через полгода. Когда узнал, что твой отец умирает, и он… изменил условия сделки.

— И какие эти условия? — мой голос был чужим, плоским.

— Он передал мне компанию, но не всю. Только половину. Вторая часть — твоя, но управляю ей я. Ещё… он настаивал на браке. Обязательно. Я уступил. Но с условием, что если мы не найдём общий язык в семейной жизни, через три года разведёмся.

— И всё?

— Да.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Я переваривала. Брак по расчёту. Не по любви. По завещанию умирающего отца. Мой отец… который хотел таким странным, жестоким способом пристроить свою дочь, обеспечив её и делом, и, как он думал, надёжным мужем.

— И что же… пошло не так? — спросила я, уже почти боясь ответа.

— Я не знаю, — его голос прозвучал искренне растерянно, почти больно. — Прежде чем пожениться, мы пару месяцев встречались. Я настоял на этом. И всё было… хорошо. И первые месяцы после заключения брака тоже. Всё было хорошо. А потом… тебя как подменили. Как раз после смерти отца. Ты стала отстраняться. Вести себя холодно, замкнуто. Почему? Из-за чего? Ты так и не объяснила.

— Да, странно… — прошептала я. Но внутри всё кричало: смерть отца! Шок, горе, а потом осознание, что твой брак — часть его последней воли, сделка! Как после этого не замкнуться? Как не возненавидеть и себя, и этого мужчину, который стал частью этого циничного плана?

— Я пытался с тобой поговорить, — продолжил он, и в его голосе впервые зазвучала давняя, приглушенная боль. — Но ты либо молчала, либо начинала кричать, какой я плохой. Я давал тебе время прийти в себя, не трогал. Но лучше не становилось. Только хуже. В итоге мы стали жить как чужие люди.

— Что же случилось? — спросила я снова, уже не ожидая ответа. Ответ был во мне самой. Вернее, в той Алине, которая не смогла простить отцу его манипуляцию, а себе — свое молчаливое согласие. Которая, видимо, винила во всём и Артёма, принявшего эти условия.

— Хотел бы и я знать это, — сказал он с горькой усмешкой.

— А дальше что?

— Дальше ты упала и ударилась головой. И всё изменилось. Ты изменилась. И мне это… мне это очень нравится. Я не хочу, чтобы ты вспоминала себя прежнюю.

В его словах была такая голая, незащищенная уязвимость, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже не хочу, — сказала я твёрдо. — Я себе прежняя не нравлюсь. А вот ты мне нравишься. Очень нравишься. И даже если вспомню… я уже в любом случае не буду прежней. Эта амнезия позволила мне посмотреть на жизнь под другим углом. И на тебя — тоже.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, светилась надежда.

— Я очень на это надеюсь.

Больше слов не было нужно. Я встала с кресла и подошла к нему. Присела на его колени, обвила руками его шею, снова вдохнула его запах — теперь уже знакомый до каждой молекулы, родной. И легонько, как печать, поцеловала в губы.

Артём сидел как замороженный, не двигаясь. Потом я почувствовала, как его руки медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, легли мне на спину. Сначала просто касаясь, а потом всё сильнее, всё увереннее притягивая к себе, пока я не прижалась к нему всей грудью. Он обнимал меня так, будто боялся, что я исчезну. Растворюсь, как сон. Как та прежняя, холодная Алина, которая уже никогда не вернётся.

— Я здесь, — прошептала я ему в губы, касаясь их своими. — С тобой. И никуда не денусь.

Это была не просто фраза. Это было обещание. Обещание той Алины, которая есть сейчас. Которая любит его. Которая, узнав правду, не отшатнулась в ужасе, а поняла. Поняла его, поняла ту, прежнюю себя, поняла трагический абсурд ситуации, в которую нас загнала воля умирающего человека. И которая выбрала остаться. Выбрала его. Выбрала нас.

Он не сказал ничего в ответ. Просто прижал меня ещё крепче, спрятав лицо у меня на шее. И в его объятиях я чувствовала не только страсть и желание, но и облегчение. Глубокое, всепоглощающее облегчение от того, что тайна наконец вышла наружу и не разрушила всё, а, наоборот, связала нас новой, прочной нитью — нитью доверия и выбора, а не навязанного договора.