33

В конце октября наступило значимое для Гальцево событие — выборы главы. Всех работников администрации настойчиво попросили проголосовать за Ревякина. Мне кажется, кто бы ни занимал этот высокий пост, болото, как было болотом, так им и останется. И теперь, чтобы одна задница сменила в мягком кресле другую задницу, мне нужно тащить собственную за километр от дома и ставить закорючку в бюллетене.

Я вспомнила, что в прошлый раз видела свой паспорт в коробке с документами и прочим своим хламом. В прошлый раз я запихнула всё, что в ней было, как попало. Поэтому просто вытряхиваю содержимое на стол. Из конверта, который в прошлый раз меня удивил, высыпались обрывки фотографии. Машинально собрала их в конверт и отложила его в сторону.

Собери пазл! Собери пазл!

Дурость какая! Делать мне нечего, как выполнять указания, полученные во сне. И может, вообще Максим имел в виду не это. Я взглянула на настенные часы. Время позволяло. Нестись сломя голову, чтобы исполнить свой гражданский долг, особого желания не было. Подождет Ревякин, никуда не денется. Поэтому, вздохнув, я взяла одну из грамот, перевернула ее обратной стороной, высыпала содержимое конверта и подцепила ногтями первый крошечный кусочек фотографии. Кто-то хорошо постарался, видимо, сдали нервы. Вот только выбросить то, что осталось от фотографии духу не хватило.

Мне никогда не нравились мозаики. По крайней мере, я так думаю. Для того чтобы собрать эту, пришлось воспользоваться пинцетом и потратить несколько часов. На обратной стороне некоторых клочков буквы. Снимок был подписан.

На практически собранной фотографии я увидела себя улыбающуюся парню. Сердце пропустило удар, когда узнала льняной пиджак. Осталось собрать его лицо. Но я и без того уверена, что это Максим. Как назло, последних кусочков не хватает. Я несколько раз заглянула в конверт, чтобы удостовериться, что он пуст. Переворошила все грамоты и документы. Но так ничего и не нашла. Расстроившись окончательно, я догадалась заглянуть под стол. Там и оказались две недостающие детали. Однако совместив их, я поняла, что ничего не понимаю. Это было лицо чужого, совершенно не знакомого мне парня.

Может, разгадка кроется на обратной стороне фотографии? Я накрыла собранную картинку другой грамотой и осторожно перевернула. Аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Черно-белые фотографии обладают особым очарованием. Если всмотреться, можно увидеть душу человека. Люблю тебя. Твой Костя».

— Костя? Костя… Костя… Костя… — я терла ладонями лоб, пытаясь хоть что-то вспомнить о нем. Но то, что произошло на мосту в тот злополучный вечер, было единственным воспоминанием.

И если Костя — парень, спрыгнувший с моста, то кто же тогда Максим? Почему он мне снился? В моем фотоальбоме такого мужчины точно не было. Может, я не там ищу.

— Мам! — я выбежала на веранду. Мать ощипывала куриную тушку. — Мам, где старые альбомы?

— Всполошилась-то чего? На антресолях лежат. Где ж им еще быть? Что за люди, не знают в собственном доме, где что находится! Случись со мной что, и куда вы денетесь?

— Спасибо.

— На выборы иди. Не потеряли там тебя еще? — проворчала она.

Последнюю фразу я не дослушала. Старые семейные альбомы в бархатных желтых обложках вызывали чувство трепета. Они и пахли по-особому — пылью и прошедшими годами. В фигурные прорези серых картонных страниц вставлены фотографии, черно-белые или светло-коричневатые. Некоторые из них я видела раньше, когда мать показывала родственников в надежде, что я кого-то вспомню. Но я тут же забывала называемые ею имена и кто кому приходится.

Мать и в юности красотой не отличалась, но любовь к бутылке превратила ее старуху раньше времени. По фотохронике можно было легко проследить, как шло ее увядание. С годами фигура ее расплывалась все больше, морщины становились заметней, нос разбухал, а под глазами появлялись мешки. Я видела себя во младенчестве, Ваську, подруг матери или родственниц, дедушек и бабушек. Но никого, похожего на Максима. Во втором альбоме я нашла черный конверт для негативов. В нем оказалась фотография мужчины, моего отца. Его я помнила хорошо, в отличие от всех остальных людей, запечатленных на фотографиях. Правда, в моих воспоминаниях он гораздо моложе.

Все-таки мы с матерью похожи — упрятать неприятное прошлое в конверт и продолжать хранить. С тем отличием, что она не порвала фотографию, как я.

— Мам? — ей не понравилось, что я опять отрывала ее от работы. — Кто это? — я показала ей фотографию отца.

— Никто! Знакомый один.

— Это мой отец, так ведь? Я помню его.

— Чушь не неси! — рявкнула мать, бросив курицу в таз и подняв тем самым пушинки в воздух. — Помнит она! Свинтил он, как только сказала ему, что беременна.

— Как его зовут? Не Александр же, да? У меня другое отчество? — на глазах почему-то выступили слезы. Она уже как-то рассказывала об отце, но сегодня, после того, как я его увидела, сердце разъедала горечь.

— Другое! Много чести ему было бы! Какой он отец? Никакой! Колькой звали его. Николай. Ни кола, ни двора. Какого гада ты вообще о нем вспомнила? — она опустилась на стул и прикрыла глаза рукой, вымазанной куриной кровью и с налипшим пухом. — Иди уже отсюда…на выборы.