57

Так странно, меня совершенно не заботило, как Марина ютилась на кровати в детской. Спит где-то, да и ладно. Сам бы я не стал жаться на крошечной кровати после смены. На то и был расчет моей мамы. Она слишком хорошо меня знала. И я хорошо знал, как действует ее «принцип невмешательства» на практике. Ее хитрость смотрелась слишком наивно, и я даже не нашел в себе сил злиться на нее за это. Пусть думает, что ее план удался.

Марина спала крепко, она не услышала, как скрипнула дверь, как я, тихо переступая по половицам, подошел к кровати. И конечно, она не чувствовала взгляда, скользившего по ее хрупкой фигурке. Ее рука все так же обнимала Лисенка. Длинные ресницы подрагивали, а из приоткрытых губ вырывалось размеренное дыхание. На секунду я подумал, что если вот так обмануться, сделать вид, что мы счастливая семья, что случившееся просто кошмар, о котором нужно скорее забыть и жить дальше. Осторожно, стараясь не разбудить спящую девушку, я откинул край одеяла и забрался под него. Свободного места было не так уж и много, и я ощущал ее теплый бок. От ее непослушных волос, щекочущих мое плечо, пахло мужским шампунем (свой она не взяла из дома, а на полочке в ванной женский шампунь отсутствовал уже год), но этот запах казался гораздо притягательнее, чем тонкие цветочные композиции. Сделав усилие, я отстранился, но моей силы воли не хватило, и я зарылся носом в ее волосы. Так просто сейчас было представить, что рядом не чужая, едва знакомая женщина, а моя Марина, родная, живая и теплая, что Лисенок прибежал к нам среди ночи, испугавшись грозы или ветвей старого каштана, стучащих от порывов ветра в окно. Повинуясь порыву, я прижал ее к себе, смотрел в ее лицо, бледно-голубое в свете луны, и слушал ее дыхание.

А утром наваждение прошло, я почувствовал горький стыд — обнимая другую женщину ночью, я предавал свою жену. Нельзя жить иллюзией, нельзя вернуть то, что прекратило свое существование, нельзя заменить оригинал суррогатом, а любовь — воспоминанием о ней. Нужно было ставить точку, пока меня не успело засосать в трясину, из которой уже не выбраться.

Марина, проснувшись рядом со мной, растерялась. Я был уверен в искренности ее реакции — такое не сыграешь. Она не догадывалась о планах матери и просто уложила Лисенка там, где ему было удобнее. Она не стала разыгрывать поруганную добродетель, обнаружив мою руку на своем животе под топом пижамы. Просто сдвинула ее в сторону как помеху. Не тревожа Лисенка, она переползла на другой край кровати, встала с нее и, не глядя в мою сторону, вышла из спальни.

А я лежал до тех пор, пока не прозвонил будильник. Думал. И все больше укреплялся в своем решении.

Мама уже проснулась, она была беспричинно довольна, она прятала губы за чашкой с чаем, но хитрые лучики в уголках глаз выдавали ее с головой.

— Мам, отвезешь сегодня Лисенка в сад?

— Конечно, отвезу. Ты же устал вчера, отдохни, расслабься, — она восприняла мою просьбу с нескрываемым энтузиазмом.

Марина, понимая, что придется остаться наедине со мной, не находила места, металась по кухне, как тигрица в клетке. Начинала делать одно, не доделав, бросала и принималась за другое. Будто предчувствовала, что ничего хорошего ее не ждет.

Заспанный Лисенок собирался в садик без всякого восторга, даже не собирался, а позволял бабушке себя собрать, попутно хныча, что хотел бы остаться дома. Мама уговаривала его, как могла, сулила сладости и новые игрушки. Уже, в дверях, надев на Лисенка сапожки, она сжала мою ладонь и шепнула:

— Ну, с Богом. Я так рада, что ты прислушался ко мне. Я еще в гости к Тамаре Семеновне загляну, — она подмигнула мне.

Это потом, когда она вернется и не застанет Марину, поймет, что все ее старания были напрасными, и вот тогда я прочувствую, как она «не вмешивается» в мою жизнь.

Марина, стояла у окна и смотрела, как удаляются от дома мама и Лисенок. Лисенок вдруг остановился, будто почувствовав ее взгляд, обернулся и помахал рукой. Марина улыбнулась и ответила тем же.

Начать разговор было невыносимо тяжело, несмотря на то, что мне казалось — она давно все поняла.

— Знаешь, так будет лучше. Это не может продолжаться вечно.

— Ты мог бы дать мне попрощаться с ним. Зачем делать… так? — в ее глазах сверкнули слезы, но она сморгнула их.

— Марин, ты прекрасно понимала с самого начала, что все так и закончится. Мы не можем продолжать играть в семью и дальше. И, наверное, я о многом прошу, но будет лучше для всех, если ты уедешь из города. Я не хочу, чтобы вы случайно пересеклись с Лисенком.

— Да, ты просишь о слишком многом. Знаешь, хоть все и сложилось совсем не так, как мне хотелось, я все равно буду благодарна судьбе. Хотя бы за то, что поняла, что я не сумасшедшая, что вы существуете на самом деле. Наверное, нужно смириться с тем, что все осталось в прошлом и начать жить с чистого листа. Паша был прав, когда сказал, что мне нужно самой решить, кто я. На двух стульях усидеть нельзя, так же нельзя прожить две разные судьбы за одну жизнь.

— Занятные вещи ты говоришь. И кто же ты?

Она улыбнулась и коснулась лба пальцами:

— Самое время задавать подобные вопросы. Ты даже ни разу не попытался выяснить, кого привел к себе в дом.

— И все же?

— Пообещай, что сделаешь кое-что для меня. Дай мне листок и ручку, — когда я выполнил ее просьбу, она быстро написала что-то, сложила листок пополам и вернула мне. — Отдашь Лисенку, когда немного подрастет.

Когда я кивнул, она продолжила:

— Мой отец бросил мать задолго до того, как я появилась на свет. Мой брат наркоман и вор. Я училась в медучилище, а потом забросила его. Но все это я узнавала постепенно, после того, как вышла из комы. Я помнила другую семью, другую себя. Когда я очнулась, я звонила тебе, чтобы ты забрал меня из больницы, но ты и слушать меня не захотел. Я просто сходила с ума. Я не узнавала никого из родных и знакомых, я чувствовала себя в совершенно чужом и враждебном мире. И если бы не Паша, все закончилось бы очень трагично.

Я не мог больше слушать этот бред. Я и не предполагал в этой женщине подобного актерского таланта. Я прервал ее излияния, кажущиеся такими простыми и правдивыми:

— Прекрасная попытка убедить меня в том, что ты моя погибшая жена, и остаться в этом доме. Я даже знаю, кто тебя надоумил на это, кто рассказал подробности о тех звонках.

— Хочешь услышать мое первое воспоминание? — в ее глазах блеснули недобрые искры. Ну конечно, ее план трещал по швам. Отчего ж не злиться?

— Ну давай. Удиви меня, — я сложил руки на груди, показывая, что все ее попытки обречены на провал.

— Я помнила, как спешила к тебе с работы. Ты ждал меня на парковке. Я поскользнулась и ударилась головой о бордюр. А потом пришла в себя в больнице.

— У тебя не получилось. Это тебе тоже рассказала мама. Может, сама захотела, а, может, и ты выведала.

Она опять улыбнулась, но как-то горько:

— А мама могла мне сказать, как ты кричал на меня, подгоняя? Как ты ругался из-за пропущенных звонков, из-за того, что я все время задерживаюсь? А знала ли она, что я задержалась потому, что покупала подарок для тебя — те самые запонки из черного агата? А знала она или ты, что коробочка с ними лежала в кармане пальто, и я все время проверяла, не выронила ли ее?

Об этом мать не могла знать. Я никогда не рассказывал ей подробностей. Об этом могла знать только моя жена.

— Вот теперь в этой истории можно поставить точку, — она забрала из гардеробной свою сумку и молча вышла в коридор, так и не взглянув на меня.

Я не мог упрекнуть ее в нарочитой медлительности, рассчитанной на то, что я передумаю и остановлю ее. Напротив, она одевалась быстро, казалось, что ей неприятно находиться здесь. Я не остановил. Просто смотрел, как она уходит. И только тогда, когда за ней захлопнулась дверь, я понял, что сминаю в руках ее записку для Лисенка. Я развернул ее. На уже изрядно помятой бумажке по-детски круглым почерком моей жены, таким не похожим на характерный почерк врача, было выведено: «Я люблю тебя. Всегда буду любить и гордиться тобой».

Скептик по натуре, я никогда не верил в чудеса. Но сегодня я понял одну вещь. Чуду не важно, верят в него или нет, не важно, достоин ли его адресат. Оно просто случается. Только ты можешь его не заметить, пройти мимо или упустить даже тогда, когда оно было у тебя в руках.

Я не хотел упускать свое, хоть и не был до конца уверен, что все происходящее не сон. Я выскочил на улицу в одной футболке, в незастегнутых полуботинках на босу ногу. Не став дожидаться лифта, я несся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, боясь опоздать. Вылетев из подъезда на парковку, я заозирался по сторонам, ища Марину. Ее и след простыл. Редкие прохожие смотрели, как я кружусь возле машин, сильнее кутались в шубы и пуховики и не крутили пальцами у виска только потому, что не хотели вытаскивать руки из теплых карманов. Мороз обжигал кожу, но мне казалось это не такой уж большой платой за возможность все исправить. Когда я уже совсем отчаялся, я заметил вдалеке у дерева, там, где начинался ряд уродливых металлических гаражей, темную фигурку. Это не могла быть Марина. Ей просто незачем было бессмысленно стоять на холоде. Она могла уже давно дойти до остановки или вызвать такси. Но я с упрямством барана направился к гаражам, чтобы потом можно было сказать самому себе, что я сделал все, что мог.

Это была она. И если я трясся от холода, то ее трясло от рыданий. Она ревела чуть ли не в голос, не видя никого и ничего вокруг.

— Ты что здесь делаешь?

Она вздрогнула, будто ее застали на месте преступления:

— Такси вызываю, — она показала телефон, который держала в руке. — А ты?

— А я пришел сообщить, что не выполню свое обещание. Я выбросил твою записку.

Ее рот перекосило еще больше. Она, вероятно, хотела меня оскорбить, но не находила подходящих слов.

— Тебе придется вернуться, чтобы самой все сказать ему. И не один раз.

КОНЕЦ.