Глава 9

POV Янка

Если честно, то Макса я обманула. Стражей порядка я действительно вызвала. Вернее одного, конкретного. Сержанта полиции Алексея Белецкого. Папиного брата. Обычно я старалась не злоупотреблять, но сегодня мне была нужна поддержка, а Леха за меня кого хочешь порвет.

Когда Ершов понял в чем дело, я думала, у него пар изо всех мест повалит, он даже воздух начал ртом хватать, не в силах ничего сказать. Не ожидал парнишка такой коварной подставы с моей стороны.

К счастью, ему хватило мозгов не спорить с очередным новообретенным «родственником». Он угрюмо выслушал нотации Алексея и под его чутким руководством продолжил уборку. Молча, только играющие на скулах желваки выдавали состояние братца.

Однако не смотря на все его усилия, с утра погром в доме стал еще более очевидным, чем ночью. Наспех распиханный по углам мусор при дневном свете выглядел настолько удручающе, что вместо уроков Ершову пришлось вооружиться веником, совком, пылесосом, швабрами и выгребать дерьмо за своими гостями.

Меня он принципиально не замечал. Не разговаривал и даже не смотрел. Обиделся, бедный, что я его так жестоко наколола. Ничего, потерпит. Он первый начал.

Зато к школе я подъезжала в таком прекрасном настроении, что хотелось петь, танцевать и смеяться. Перед внутренним взором все стояла прекрасная картинка: взлохмаченный злой Макс с тряпкой ползает по полу. Красота.

Оставив куртку в раздевалке, я направилась к стенду, где уже висели новые списки, и привычно взглянула на первые места, ожидая увидеть там свою фамилию. Однако меня ждало шокирующее открытие. Меня не было ни на первом месте, ни на втором и даже на третьем. Как не было и в первой пятерке. И в десятке.

Я занимала невероятное по своей убогости, позорное одиннадцатое место.

Это какой-то бред! Не может быть! У меня аж руки опустились от увиденного. Открыв рот, я продолжала, как умалишенная пялиться на стенд, раз за разом перечитывая список, в надежде что это какая-то ошибка.

Но нет. Я действительно свалилась ниже плинтуса. Зато у парней на первом месте красовался Ершов, подвинув прежнего лидера Дениса.

— О, народ, мы с Максом лучшие, — голос позади меня принадлежал моей бывшей подруге, на этой неделе возглавляющей список у девочек, — король и королева. Мммм, как прекрасен вкус победы.

Она откровенно злорадствовала, а мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда, потому что со всех сторон кололи враждебные взгляды.

Внезапно стало холодно. Не от того, что от входа тянуло студеным воздухом, и не оттого, что я легко одета, а от чужого внимания. Те, кто еще вчера радостно здоровались при встрече, сегодня смотрели, как на врага народа. Ни улыбок, ни теплых взглядов, словно между нами опустилась ледяная занавеса.

Не знаю как, но мне удалось сохранить достойное выражение лица. Поправила, сумку, встряхнула волосами и, гордо задрав нос, пошла к лестнице на второй этаж, хотя больше всего хотелось бежать сломя голову. Словами не передать того, как дико колотилось сердце в груди. Моя привычная жизнь рушилась, и я не знала, как остановить этот процесс. Неприятности разрастались словно снежный ком на крутом склоне. Друзья превращались во врагов, столь желанная корона уплывала из рук, куда не плюнь — одни проблемы, и скорее всего дальше будет еще хуже. Они все на стороне Макса, и не простят срыв вчерашней вечеринки.

На первом уроке я сидела одна. Географичка была теткой мягкой, поэтому Ирка отсела на соседний ряд и там хихикала с другими девочками. Причем хихикала явно надо мной, то и дело поглядывая в мою сторону.

Мне казалось, что уже все вокруг шушукаются, шепчутся только обо мне, о моем провале в голосовании. Ощущение того, что я под куполом усиливалось с каждой секундой, хотелось обхватить себя руками, спрятаться, согреться, но я продолжала сидеть с неестественно ровной спиной и пялиться в учебник, не узнавая букв и не в состоянии прочитать ни единой строчки.

По расписанию после географии должная была быть физика, но учительница заболела, поэтому нас под крыло взяла класснуха и увела к себе, на химию. В этот раз Ирка осталась сидеть рядом со мной, потому что с Ириной Станиславовной шутки плохи и никакого самоволия она не потерпит. Бывшая подруга демонстративно отодвинулась на самый край, положила между нами пенал, очерчивая границы.

— Так, — классная открыла электронный журнал, — к доске сегодня идут… Егор, — она указала на одну створку классной доски, — закончи уравнение реакций. На вторую половину идет Лена. А с устным ответом Яна.

Услышав свое имя, я нервно дернулась. Для полной радости только этого не хватало, но деваться некуда. Покорно встала, подошла к учителю, взяла тоненькую бумажку с двумя короткими теоретическими вопросами.

Слева и справа за створками доски скрипели мелом одноклассники, а я была в центре, на виду у всех.

Пялюсь в билет, но чувствую на себе чужие взгляды. Неприятные, злые, мстительные. Почему-то пересыхает во рту, а стук сердца становится неровным, отрывистым.

Понимаю, что мне нужно собраться, взять себя в руки и не обращать внимания на других, но не получается. Поднимаю взгляд и первым делом натыкаюсь на ухмыляющуюся Ирку, потом на девчонок, которые тоже побывали у меня дома. На Меньшова. На их лицах нет и отголоска прежних дружеских чувств.

Смотрю на эти лица и внезапно понимаю, что не знаю о чем говорить. Все что с таким трудом выучила, просто испарилось из головы. Раз и нет. Чистый лист.

Из глубины поднимается паника. Густая, липкая, противная.

Молчание затягивается, смешки становятся все отчетливее, а выражение лица Ирины Станиславовны все строже. Наконец, ей надоедает ждать:

— Яна, ты готовилась?

— Да, — блею не своим голосом.

— Тогда отвечай.

Я разжимаю потную ладонь, в которой лежит скомканная бумажка, и с ужасом понимаю, что не могу прочитать вопросы. Строчки прыгают, буквы путаются местами, смысл ускользает

— Плохо, Яна! Уж от кого, от кого, а от тебя я такого не ожидала, — сказала химичка, по-своему расценив мое молчание.

Я сама в шоке от сковавшего меня ступора. Сколько не пытаюсь, не могу выдать ничего разумного. Щеки наливаются жгучим румянцем, голос окончательно пропадает, дышать получается через раз.

— Садись, Яна, — Ирина Станиславовна недовольно поджимает губы и делает пометку в электронном журнале, — два. Ты меня очень разочаровала.

Я не помню, как добралась до своего места. Села, голову в плечи втянула, сжавшись как мышь. Ладони сдавила между колен, пытаясь справиться с нервной дрожью.

Двойка. У меня никогда не было двоек. Я отличница. Я пашу как проклятая, часами пропадаю у репетиторов, ночами напролет учу. А тут два.

Да что за день такой?!

Мне еле удалось дождаться конца урока. Такое чувство будто на стул подсыпали раскаленных гвоздей, а со всех сторон летят ядовитые стрелы чужих взглядов. Колет, жжет и дико хочется провалиться сквозь землю от стыда.

Ирка то и дело довольно хмыкала и вообще светилась от радости, как начищенный пятак. Я такого счастливого лица не видела у нее с восьмого класса, когда родители ей подарили дорогущий телефон.

— Задержитесь на минуточку, — произнесла класснуха, когда прозвенел звонок, — Обращаю ваше внимание, что в конце марта у нас состоится ежегодная конференция по экологии. Как всегда от класса три человека. Я отправляю Лемешева, Ковалеву и…Левину.

Снова сердце ударилось о ребра и ухнуло вниз. Я была уверена, что Ирина Станиславовна выберет меня! Я даже готовиться начала заранее! Материал собирала, иллюстрации рисовала, а теперь получается, что все зря?

Мне нужно было прояснить этот вопрос прямо сейчас, поэтому вскинула руку.

— Яна, можешь не тянуться, — строго сказала классная руководительница, — ты сегодня меня очень разочаровала! Выступать будет Ира, у нее в отличие от некоторых двоек нет.

Да, у Левиной нет двоек, но и хорошими оценками она не блещет! А у меня до сегодняшнего дня не было плохих отметок. Что ж из-за одной ошибки так наказывать?

— Она не хотела участвовать, — я предприняла еще одну попытку переломить ситуацию в свою пользу.

— Ну раз она не хотела, то может отказаться, и тогда, я подумаю, кого выбрать на ее место.

— Почему это не хотела? — тут же встряла Ира, — очень даже хотела. Участвовать в конференции такая огромная часть. Я давно об этом мечтала.

Вот гадина! Она сама на той неделе высмеяла меня, когда я поделилась, что жду эту конференцию. Сказала, что туда только ботаников приглашают. А теперь, значит, это огромная честь? Предел мечтаний?!

— Тогда тема закрыта. Все, класс, можете идти.

Одноклассники повскакивали со своих мест и начали собираться, а я сидела как пришибленная, сжимала кулаки и дышала сквозь стиснутые зубы. Кровь кипела, пульс зашкаливал.

Еще чуть-чуть и взорвусь.

Ирка не торопилась уходить. Складывала тетради в сумку и фальшиво напевала песню о том, как прекрасен этот мир, а когда Ирина Станиславовна скрылась в лаборантской, «подруга» нагнулась ко мне и тихо прошипела:

— Выкуси, Белецкая! — после чего одарила меня сияющей улыбкой и ушла.

Из класса я выходила последняя. И снова это чудовищное ощущение, что со всех сторон смотрят только на меня. Наверняка, слух о моем позоре уже разлетелся по всей школе. Конечно, Яна Белецкая провалилась в голосовании, опозорилась у доски, была облаяна классной руководительницей и лишена возможности участвовать в конференции. Как тут не смотреть? Не злорадствовать?

Скорее по привычки, чем из-за необходимости, я отправилась в столовую. Отстояв приличную очередь, взяла на раздаче компот и плюшку, и на автомате двинулась к нашему обычному столику, но чем ближе подходила к нему, тем сильнее дрожал в руках поднос.

Никто за столом даже не посмотрел в мою сторону, только Сашка рыжий демонстративно поставил рюкзак на стул, показывая, что свободных мест нет. По крайней мере для меня.

На негнущихся ногах я побрела дальше. Кругом полно народу, все занято, кроме самого дальнего столика у выхода. На нем красовалось липкое компотное пятно, и крошки, а сам стол шатался от каждого движения, впрочем, как и стул.

Место для неудачников.

Аппетита не было, но я заставляла себя жевать несчастную плюшку, даже не чувствуя ее вкуса.

Впервые мне было настолько плохо в этой школе. В одночасье она превратилась из довольно приятного места, в мрачную темницу, где из каждого угла неслись насмешки и колючие взгляды. Очень хотелось расплакаться, но и этого мне не удалось сделать, потому что проходящие мимо пятиклашки с грохотом опрокинули поднос.

От неожиданности я вздрогнула и опрокинула на себя компот.

Дурацкий день продолжался.

Домой я приехала выжатая, как лимон. Ни сил, ни настроения, ни желанья видеть чужие лица. Планировала просто спрятаться у себя в комнате и вдоволь погоревать о своей подмоченной репутации, но попала на очередной скандал.

Я жаловалась отцу на вчерашний разгул у нас дома, и Леху предупредила, чтобы молчал — боялась, что из-за произошедшего родители поссорятся, как того и добивался Ершов. Однако скрыть бедлам и не удалось. Настя будто почувствовала, что дома творится что-то неладное и приехала на несколько часов раньше, оставив отца разбираться со своими рабочими делами. Естественно, Макс не успел все убрать и теперь огребал по полной.

Они были так увлечены друг другом, что не заметили моего возвращения. Я затаилась в прихожей, понимая, что сейчас им не до меня, прижалась к стене и слушала.

— Я же предупредил, что ко мне придут. Что не так?

— Предупредил? Ты сказал, что к тебе зайдет пара друзей!

— Получилось чуть больше.

— Максим, ты устроил дома не пойми чего! Все разворотил! Наверняка Яну перепугал, — лютовала Анастасия Сергеевна, — соседи сказали, что вчера даже полицию кто-то вызвал, чтобы вас разогнать!

— То же мне полиция! — пренебрежительно фыркнул Макс, — хрен подставной!

За Леху стало обидно. Ничего он не подставной! Самый настоящий полицейский. Честный и порядочный! И вообще Ершову повезло, что у меня такой дядя, иначе бы вызвала участкового и разговор был бы совсем другим.

— Как ты вообще мог такое устроить? Только все начало налаживаться! Что теперь Слава скажет?

— Мне все равно! — огрызнулся Ершов, — он мне не отец!

— Хочешь, чтобы я тебя отправила домой, к папаше? Этого добиваешься?

— Ну так отправь. Не буду мозолить глаза и мешать вашей идиллии, — зло выплюнул он и выскочил из гостиной.

— Максим! — прокричала мама ему в спину, но Макс даже не обернулся.

Я вжалась в стену, когда он остановился в холле, свирепо глядя по сторонам и сжимая кулаки.

Хоть бы не заметил…

Но увы. Макс словно почувствовал мое присутствие, резко, по-звериному обернулся, безошибочно находя меня взглядом. Мы замерли, глядя друг на друга. Я — испуганно, он — с обжигающей яростью.

— Тебе конец, Белецкая! — повторил ту же фразу, что и ночью.

И в этот раз я ему поверила.

Дальше все шло по нарастающей.

Внезапно выяснилось, что весь мой авторитет оказался не более, чем мыльным пузырем, который с громким хлопком лопнул, напоровшись на презрение бывших друзей.

Сначала были просто смешки и шушуканье за спиной, потом начались откровенные подколы вслух. Типа: «я хочу нормально отдохнуть, поэтому Белецкую не зовем», или «Хреново выглядишь. Опять всю ночь ботанила, двоечница?», ну и самое противное «давайте, делать ставки, на сколько пунктов она свалится на следующем голосовании». Моя прежняя компания превратилась в стаю гиен, которые кружились вокруг, давились хохотом, превращая во всеобщее достояние каждую мою ошибку. Споткнулась — корова. Подавилась — тошнотина. Замялась на уроке — тупица.

Я пыталась огрызаться, отстаивать свои интересы, не теряя при этом достоинства. Но когда ты одна, а против тебя все те, кто раньше звал себя друзьями, уверенность в собственных силах тает просто на глазах. Им слово, они десять в ответ, на разные голоса, да с ухмылками. Самая настоящая травля.

Учитывая, что все они входили в категорию особо популярных учеников, то очень скоро следом за ними потянулись и остальные, внезапно осознав, что теперь можно безнаказанно задевать бывшую королеву. Они будто специально ждали этого момента и теперь с радостью пошли в отрыв.

Вот тут-то и выяснилось, что врагов и завистников у меня было предостаточно. Я просто раньше была настолько увлечена собственным «я», что не замечала этого. Не видела за приветливыми улыбками ни хищных оскалов, ни завистливых взглядом. Вообще ни черта дальше собственного носа не видела, а теперь оказалась один на один с такой чудовищной реальностью, что хотелось поджать хвост, спрятаться в угол и скулить, словно побитая собака.

Меня дергали со всех сторон, не оставляя в покое ни на минуту, не давая собраться, придти в себя. Разве что Катька не принимала в этом участия. Отмалчивалась, когда меня цепляли, или просто трусливо сбегала, виновато отводя взгляд. От этого становилось только хуже.

Из-за постоянного нервного напряжения у меня начались проблемы с учебой. Учила до посинения, но ничего не могла запомнить и делала ошибку за ошибкой. Ревела по ночам над дневником, в котором теперь красовались не только четверки и пятерки, но и менее приятные оценки. И это всего за несколько месяцев до выпускного!

Учителя тоже были мной недовольны, и каждый считал своим долгом высказать мне это в лицо. Сообщить со скорбным видом, что я их разочаровала, что они думали будто я надежная ученица, а оказалось, что это не так.

Всего за пару недель некогда любимая школа превратилась в самый настоящий ад.

…А всему виной сводный гад, который влез на мою территорию как бешеный носорог и разворотил все к чертям собачьим. Он стягивал на себя все внимание, заводил толпу, манипулировал. У него была такая энергетика, что хлыстом проходилась по нервам, заставляя трепетать. Они смотрели ему в рот и едва ли не писались от восторга. Он скажет прыгать — они прыгают, скажет фас — они бросаются…совсем как я раньше. Будто отражение в кривом зеркале.

За рекордные сроки Макс умудрился стать своим в доску. И в спорте он первый, и в соревновании между школами решающий мяч забил, и шутки-то у него смешные, и на гитаре он играть умеет. После той проклятой вечеринки парни его боготворили, а девки ради его внимания были готовы выпрыгнуть из трусов.

Одна так точно. Меня тошнило, когда видела, как Ирка на нем виснет. Тошнило от победного взгляда, которым она водила по сторонам, тошнило от снисходительных ухмылок в мой адрес.

Проклятая ревность. Она острым шипом сидела внутри груди и нещадно впивалась в сердце, стоило только пошевелиться. Меня хватало лишь на то, чтобы спрятать ее поглубже, прикрыв равнодушием и раздражением. Пусть лучше видят, как я бешусь, чем узнают, что по ночам я реву оттого, что дышать больно, когда представляю их вместе.

Я ненавижу его с каждым днем все сильнее. Но чем дальше, тем хуже.

Мне страшно признаться самой себе, что хочу быть на месте Ирки. Хочу, чтобы это меня, а не ее он кружил при встрече, хочу прикоснуться к черным крыльям на его спине. Я не могу справиться с этим наваждением, тону в нем. Барахтаюсь, сопротивляюсь из последних сил, но все глубже опускаюсь на дно.

Очередное «прекрасное» утро началось с того, что стоило мне только перешагнуть порог школы, как зазвучали смешки.

Ну что опять?

Вроде знаю, что все у меня в порядке, но, когда толпа начинает насмехаться, невольно просыпаются сомнения. Вдруг колготки порвались? Пятно на юбке? Птица на голову на гадила? Стоило огромных трудов удержаться и не начать поправлять волосы, ощупывать свою одежду в поисках огрехов.

Прицельный удар по уверенности в себе.

— Привет, Яна, — махнула рукой проходящая мимо Юлька Озерова. Та самая зазнайка из одиннадцатого «а», вечная активистка, неугомонная участница всех школьных мероприятий. Она всегда воротила нос от нашей компании, прилюдно называя девочек «размалёванными пустышками», а парней «примитивными парнокопытными». Никого не боялась, не лезла в карман за словом, и вообще была крайне неприятной особой. Ругаться с ней — себе дороже, поэтому мы предпочитали делать вид, что не замечаем ее. Озерова отвечала нам тем же.

А сегодня… сегодня она сама со мной поздоровалась. Не к добру.

Я шла к классу, едва перебирая ватными ногами. Мне уже казалось, что смотрят все, без исключения. Даже пятиклашки, которые, как тараканы носились по коридорам, путаясь под ногами, весело пялились в мою сторону.

От волнения не дышится. Как раньше. Но упрямо иду вперед, пока мне в грудь не прилетает бумажный самолетик.

Совсем обнаглели!

Уже хотела возмутиться, но зацепилась взглядом за изображение на этом самом самолётике. Что-то неразборчивое, черно белое, но бьющее в глаза знакомыми деталями. Я развернула лист и обомлела. Это моя фотография! Из приюта, в котором я была вчера. Где я в больших резиновых сапогах, рабочих портках, с лопатой руках возле темной кучи. Не трудно догадаться, что это за куча. На фотке я просто никакая. Невыразительный пучок на голове сбился на бок, отдельные пряди прилипли к потному лбу, но при этом выгляжу я до идиотизма счастливой.

У меня онемели кончики пальцев. Да как же так?

Это был мой мир, мой скрытый уголок, где я могла быть самой собой, занималась тем, что нравилось, а теперь с меня будто содрали одежду и выставили голой посреди яркой витрины. Какая сволочь вытащила это не всеобщее обозрение?!

Трясущейся рукой засунула скомканный лист в сумку и оглянулась. Еще несколько таких листов валялись на подоконнике, один был запихан в карман стенда, другой приколот к двери в кабинет.

Да в них вся школа! Куда ни глянь!

Кто? Кто это сделал? А главное, как с этим жить дальше?

Мне хотелось бежать. Трусливо прикрыть голову руками и бежать, сломя голову, подальше от этого прожорливого чудовища, в которое превратилась некогда любимая школа. Остатки уверенности в себе крошились на глазах, истончались, сыпались под ноги жалкими осколками, оставляя за собой зияющую пустоту.

Зазвенел звонок. Толпа в коридоре стремительно редела, торопливые ученики разбегались по классам, а я продолжала стоять, пока не осталась совсем одна. Потом бросилась к окну, одним движением сгребая все листы, пробежалась по рекреации, собрала все, что нашла.

Целая стопка. И это только один этаж! И то не полностью! Их все мне не спрятать, как не пытайся. Все равно все увидят. Уже увидели.

Возле класса я остановилась. Из-за двери доносился шум, смех, голоса. Урок еще не начался, наверное, учитель задержался или куда-то вышел, а без него я не готова туда сунуться. Там тридцать человек, и все в курсе моего позора, все видели эти несчастные фотографии.

— Белецкая, ты что тут мнешься? — меня окликнул проходящий мимо завуч, — а ну-ка марш на урок. Звонок уже был!

— Я просто…, — промямлила, не зная, что сказать в свое оправдание, — просто…

— Просто иди в класс! — он строго указал на дверь и ринулся дальше по своим суперважным завучевским делам. Ему и невдомек было, что у меня внутри все полыхало, горело, корчилось в агонии, — Живо!

— Иду, — я неуклюже схватилась за ручку и, едва дыша, шагнула внутрь.

В классе повисла секундная тишина, а потом раздался смех. Громкий, циничный, многоголосый. Я смотрела по сторонам и не видела отдельных лиц. Сплошной калейдоскоп злобных гримас. Они что-то говорили, а я не могла различить отдельных слов, все смешалось в жуткую какофонию.

Не знаю почему, но в этот момент, я потянулась к Максу, неосознанно ища у него поддержки, но напоролась на прямой взгляд и холодную усмешку. Он сидел, небрежно облокотившись на парту, и, чуть склонив голову на бок, смотрел на меня, изучая, наблюдая за моей реакцией. Поднял одну бровь, будто спрашивал «ну что, детка, заревешь?»

Это он! Он сделал этот уродский снимок! Он принес эти гребаные фотографии в школу, расшвыряв их на видных местах! Все он! Мой сводный враг.

Осознание этого ударило сильнее, чем сама фотография, сильнее чужого смеха, вытягивая нервы, выворачивая их наизнанку. Я будто сорвалась с обрыва вниз, упала с высоты, разлетевшись вдребезги.

— Прости, Ян, но твой номер отправляется в черный список, — сочувствующе произнес Меньшов, окинув меня пренебрежительным взглядом, — я колхозницами не встречаюсь.

Отыгрывался за то, что я его тогда прилюдно послала. Снова смех. Я чувствую его кожей, каждым нервом, каждой кровоточащей клеточкой. Больно.

— Это потому, что ты тяжелее хрена в руках ничего не держал, — внезапно заявил молчаливый здоровяк Васька.

— Ух ты, защитник появился? — ухмыльнулся Денис, — тоже из деревни? Так может вам на пару взять по лопате и в поле?

— Если я возьму лопату, кто-то не досчитается зубов, — равнодушно пожал плечами Васька, — Ян, ты молодец. Не слушай идиотов.

Я не могла не слушать. Эти идиоты были моей стаей, и теперь она от меня окончательно отвернулась.

Из-за Макса.

— Чувствуете запашок? — внезапно встряла Ира, — Чувствуете?

— Мммм, — Ден нахмурился и демонстративно поводил носом, — по-моему, воняет псиной.

Я все-таки не выдержала. Развернулась и, не обращая внимания на смех и крики, выскочила из класса.