Глава 22. Иллюзия свободы
Жанетт
— Ты рехнулась! Больше я ничем не могу объяснить твое абсолютно дикое, необузданное поведение!
Голос мачехи, обычно сладкий и текучий словно патока, сейчас звенел от возмущения, то и дело срываясь на визгливые ноты. Графиня металась из угла в угол, меряя шагами кабинет отца в совершенно не аристократической манере. На ходу она нервно обмахивалась кружевным веером, будто ей не хватало воздуха.
Я стояла посреди комнаты в той самой темно-зеленой амазонке, подол которой отяжелел от засохшей грязи после скачки и спуска в овраг.
— Позор! Неслыханный скандал! – продолжала голосить мачеха, театрально хватаясь за сердце, – Перед всем столичным светом! В мужском седле, расставив ноги, будто варварка неотесанная. Разве этому я тебя учила?
Сделав глубокий вдох, она наконец остановилась и сокрушенно покачала головой, глядя на меня с притворным сочувствием.
– Мы всегда старались уберечь тебя от неприятностей. Памятуя о твоем слабом здоровье, я наставляла тебя быть скромной и тихой, чтобы не вызывать насмешек в обществе. А теперь? Что скажут люди? Бедняжка Флориана, наш невинный ангел с безупречными манерами, чуть сквозь землю не провалилась от стыда за такую сестру! Она так старалась сгладить твою дикость перед столичными гостями… Лорд Рокуэлл, должно быть, в неописуемом шоке от мысли, что ему придется назвать тебя своей женой. Право слово, после сегодняшнего инцидента для нас всех было бы истинным благословением, если бы его светлость обратил свое внимание на Флориану. Уж из нее вышла бы куда более добропорядочная и покорная супруга!
«Вы даже себе не представляете насколько правы, мадам», – мысленно хмыкнула я. Надменный столичный сноб и пустая светская кукла безусловно составили бы идеальную пару. Очень жаль, что отцовский контракт не подразумевает подобной рокировки.
Вслух же я произнесла совершенно иное.
– Тихая Жанетт умерла, мадам, – мой голос прозвучал ровно и холодно, заставив графиню запнуться на полуслове. – И она не воскреснет.
Я расправила плечи, глядя на нее сверху вниз.
– Я больше не собираюсь сутулиться и носить унылое выцветшее тряпье, чтобы блистательная Флориана еще выигрышнее смотрелась на моем фоне. Так что, можете перестать ломать комедию, изображая заботливую мать.
Лицо мачехи побелело как полотно. Она стояла, судорожно хватая воздух, словно выброшенная на берег крупная рыба. Ее взгляд лихорадочно метнулся в сторону до тех пор молчавшего отца в поисках защиты.
Граф, сидящий в своем кожаном кресле, медленно отложил перьевую ручку.
– Оставь нас, – сухо бросил он жене, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда.
Графиня, оскорбленно поджав губы, выскользнула за дверь, оставив после себя лишь шлейф тяжелых цветочных духов. В кабинете повисла гнетущая тишина. Отец сцепил пальцы в замок и откинулся на спинку кресла. Его глаза смотрели на меня без возмущения или гнева, в них был лишь холодный, практичный расчет. Было похоже, что он только сейчас понял, что хрупкая, болезненная гусеница переродилась во что-то зубастое и потенциально опасное.
– Сядь, – приказал он.
– Я постою.
Его челюсти сжались, но он не стал настаивать.
– Ты думаешь, что невероятно умна, Жанетт, – заговорил отец низким, размеренным тоном, от которого по спине пополз неприятный холодок. – Думаешь, что твои дерзкие выходки и эпатаж заставят Генри Рокуэлла разорвать помолвку, а меня — смириться с твоим нежеланием выходить за него замуж?
— Я просто не хочу связывать свою жизнь с человеком, которого презираю, — твердо ответила я, делая последнюю попытку воззвать к остаткам его родительских чувств. — Этот брак — фарс. Мы ненавидим друг друга.
— Презираешь? Ненавидишь? — он покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. — Кого, черт возьми, волнуют твои чувства? Ты думаешь, твоя мать выходила за меня по большой любви? Это жизнь, Жанетт, а не дешевый бульварный роман. Все так живут.
Он подался вперед, тяжело опираясь ладонями о столешницу.
— Мои долги растут с каждым месяцем. Поместье заложено. Содержание твоего брата в военной академии, карточные долги, которые он успел наделать в столице, и необходимость поддерживать видимость благополучия высасывают последние крохи. Союз с Рокуэллами — наше единственное спасение. Этот брак откроет мне доступ к государственным железнодорожным подрядам на наших южных землях. Железная дорога, Жанетт, — это бесконечный, стабильный доход. Гарантия того, что твой брат получит офицерский чин, Флориана — достойное приданое, а наш род не пойдет по миру с протянутой рукой. И я не позволю твоей внезапно проснувшейся спеси разрушить эту сделку.
– Я не вещь, чтобы расплачиваться мной по вашим счетам и обеспечивать благополучие остальных членов семьи, отец.
– Ошибаешься, – слово ударило будто пощечина. – Именно что вещь. Пока ты не вышла замуж, ты принадлежишь мне. По закону у тебя нет ничего своего. Одежда на твоих плечах, еда в тарелке, крыша над головой и даже тот дикий гнедой жеребец, на котором ты носишься по полям каждое утро – все это мое.
Я замерла. Внутри все похолодело. Он знал. Я была наивно уверена, что мои предрассветные тренировки остаются в тайне, но он, очевидно, давно был в курсе. И сейчас хладнокровно давал понять, что в любой момент может отнять у меня Максимилиана – единственное существо, которое было мне по настоящему дорого в этом мире.
Моя уверенность в собственной независимости с размаху впечаталась в непоколебимую патриархальную реальность. В этой эпохе у меня не было ни документов, ни собственного счета в банке. Я не могла уйти, хлопнув дверью, снять квартиру и нанять адвоката, чтобы отсудить положенные мне по наследству земли. Юридически я была пустым местом.
– Я не позволю контракту сорваться из-за твоих глупых выходок, – отчеканил граф. – Поэтому слушай меня внимательно, дочь. Ты перестанешь позорить мое имя. Если ты еще хоть раз бросишь тень на репутацию Сент-Клэров, я запру тебя в твоей комнате. И ты не выйдешь оттуда до самого венчания. Если потребуется, я силой потащу тебя к алтарю. Тебе всё понятно?
Потолок кабинета вдруг показался пугающе низким, а стены удушающе тесными. Воздух потяжелел, сдавливая ребра. Он не шутил. Он действительно мог запереть меня, нанести физическое увечье или продать кому угодно, потому что закон наделял его этим правом.
Чувство абсолютной беспомощности начало затапливать грудь, но я усилием воли подавила его. Истерика мне сейчас не поможет.
Я медленно выдохнула, подавляя дрожь, и опустила ресницы, пряча полыхнувший в глазах гнев.
Мой голос прозвучал безжизненно и покорно:
– Я вас поняла, отец.
Граф удовлетворенно кивнул, откидываясь в кресле.
– Вот и славно. Иди к себе и приведи себя в подобающий вид.
Дверь кабинета закрылась за моей спиной с глухим стуком.
Я стояла в полутемном коридоре, невидящим взглядом скользя по портретам предков в позолоченных рамах, и впервые явственно осознала, что нахожусь в клетке. Красивой витрине, в которой я была лишь товаром с прикрепленным ценником.
Ноги сами понесли меня прочь из дома на задний двор к конюшням.
Я подошла к деннику Максимилиана, отодвинула засов и шагнула внутрь. Огромный жеребец тихо гукнул, повернул голову и ткнулся бархатным носом мне в плечо.
Я обняла его теплую шею и вдохнула родной запах. Внутренности предательски дрожали от пережитого напряжения и разъедающего чувства собственного бесправия. Я была загнана в угол. План оказался бесполезным. Меня заставят выйти замуж за Генри, даже если я стану кричать у алтаря «нет».
Я судорожно вздохнула, с усилием проглатывая вставший в горле ком. Крепче прижалась лбом к жесткой гриве коня и зажмурилась.
— Я не отдам тебя им, Макс, — упрямо прошептала я. — И себя не отдам. Слышишь?
Я пока понятия не имела, как именно обойду законы этого времени. Не знала, где возьму деньги, рычаги влияния или лазейку в контракте. Но покорно склонить голову, смириться с ролью разменной монеты, позволив им сломать мою жизнь, я не собиралась.