Глава 24. Объект контракта

Генри

Самоуверенность – обманчивая спутница. Она шепчет тебе, что ты сам решаешь свою судьбу и крепко держишь вожжи в руках. И ты охотно веришь ее внушениями, ровно до того момента, пока не понимаешь, что твоя жизнь на полном скаку несется в пропасть.

В первое время после моего «прозрения» я был уверен, что действую безупречно. Я искренне полагал, что будет достаточно сменить гнев на милость. Как и полагалось по законам этикета, дважды в неделю я посещал Сент-Клэр с официальными визитами. Я вел себя как образец галантности, терпения и вежливости, признавая за Жанетт право злиться на меня за прошлые обиды. Ее гордость была уязвлена, и она не могла сдаться сразу. Ей просто нужно время, чтобы поверить в мою искренность.

В этом счастливом заблуждении я пребывал первые пару недель. Но к концу третьей моя хваленая аристократическая выдержка начала истончаться.

Дни между дозволенными визитам превратились в изощренную пытку ожиданием. Поместье Ричарда было до краев набито столичными гостями. Смех, музыка, шелест вееров, бесконечные партии в бильярд и пикники на свежем воздухе. Все то, что раньше составляло привычный фон моей жизни, теперь казалось утомительным шумом. Я ловил себя на том, что механически отвечаю на кокетливые реплики Маргарет и ее подруг, в то же самое время мысленно отсчитывая мгновения до того момента, когда приличия вновь позволят мне приказать заложить экипаж. Я рвался в Сент-Клэр с упорством безумца.

Но ирония ситуации заключалась в том, что сами эти долгожданные визиты не приносили ни малейшего облегчения. Напротив, они становились еще более жестоким наказанием.

Вынужденный задыхаться в облаке приторных духов графини и выслушивать бессмысленное щебетание Флорианы, я чувствовал, как медленно закипаю. А та, ради кого я терпел все это, сидела напротив с идеально прямой спиной, не поднимая взгляда от вышивания.

Абсолютно все в ее позе, движениях и словах было выверено до мельчайших деталей.

Я использовал любые, даже самые ничтожные лазейки в строгих правилах, чтобы пробить ее броню. Во время приветствия я непременно задерживал ее пальцы в своей руке дольше положенного и почти касался губами кожи. Передавая чашку, старался, чтобы наши руки будто бы случайно соприкоснулись. Привозил в подарок книги по коневодству, надеясь увидеть в глазах хотя бы проблеск жадного интереса.

Я намеренно заводил разговоры на спорные темы, которые раньше обязательно заставили бы ее вступить в дискуссию. Провоцировал ее всеми доступными способами, отчаянно пытаясь вывести из равновесия, смутить или хотя бы разозлить – заставить проявить хоть какие-то эмоции вместо сводящей с ума безупречной покорности.

Но она отбивала каждый мой выпад, даже не дрогнув ресницами.

Мои прикосновения не заставляли ее отдернуть руку и залиться смущенным румянцем, она просто молча терпела их, как неизбежное зло. Подарки принимала с дежурным наклоном головы, откладывая их в сторону, даже не раскрыв.

– Как вам будет угодно, милорд, – отвечала она на мои провокационные высказывания тоном, от которого сводило скулы. – Я уверена, что вы, как эксперт, абсолютно правы. Мое скромное мнение в данном вопросе неуместно.

Ни намека на усмешку или ироничные нотки. Она мастерски отыгрывала ровно ту роль, которая была полной противоположностью моего представления о ней: тихую, благочестивую и невыносимо скучную невесту.

Она поняла, что эпатаж на охоте не отпугнул меня, а вызвал противоположный эффект, и моментально сменила стратегию.

И, похоже, этот спектакль разыгрывался не для меня одного. Я замечал, как при каждом ее «Да, милорд» старый граф удовлетворенно кивал. Он видел в ее словах послушание, а я – чистый яд.

Это бесило неимоверно. Я, человек привыкший всегда получать желаемое, оказался в положении дурака, которого водят за нос. И при этом не мог бросить ей ни единого упрека, потому что формально она вела себя безупречно. Но мне-то от нее было нужно совсем иное.

К концу месяца я достиг такой степени отчаяния, что решился на немыслимый шаг. Проснувшись еще до рассвета, я сам оседлал Оникса и поскакал в Сент-Клэр. Я обязан был встретиться с ней вне привычных скучных декораций, в месте, где она не сможет прятаться за вышивкой и отцовским контролем.

Я спешился у ворот и пошел пешком через двор прямо к конюшням.

Расчет оказался верным, она была там рядом с гнедым жеребцом. Это был великолепный зверь. С идеальными линиями и мощной грудью. Теперь вблизи я мог рассмотреть его во всех подробностях. Но мое внимание было приковано к хрупкой девушке в простой льняной рубашке и старой юбке, которая сильными, уверенными движениями водила скребницей по короткой темно-коричневой шерсти.

Она улыбалась и что-то с нежностью нашептывала огромному жеребцу. Сердце взволнованно подпрыгнуло – это была она, настоящая.

– Доброе утро, Жанетт, – негромко произнес я, выступая из тени.

Она не вздрогнула и не отшатнулась, но ее лицо мгновенно стало таким холодным и отстраненным, что я вдруг позавидовал коню, которому она дарила больше тепла, чем собственному жениху.

– Лорд Рокуэлл, – ровным голосом произнесла она, возвращаясь к прерванному занятию. – Что привело вас в столь ранний час? Если вы хотели поговорить с графом, мой отец обычно спускается к завтраку не раньше девяти.

– Я приехал не к вашему отцу, Жанетт. Я хотел увидеться с вами.

Она даже не сбилась с ритма, методично счищая пыль с лошадиного крупа и всем своим видом показывая, что мой ответ ее совершенно не тронул.

– До подписания бумаг осталось меньше месяца, – продолжил я, стараясь говорить мягче. – А мы до сих пор общаемся в строгих рамках светских условностей. Мне хотелось побеседовать с вами в неформальной обстановке. Без притворства и давления этикета. Нам предстоит прожить вместе всю жизнь, а мы совершенно друг друга не знаем.

– В этом совершенно нет необходимости, милорд, – ответила она спокойно. – Мы знаем друг о друге самое необходимое: вы четко обозначили свои требования к будущей супруге, а я намерена беспрекословно им следовать. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Что же еще нам обсуждать?

Ее слова были тихим, но болезненным возмездием. Я безошибочно распознал в них ядовитую суть собственных упреков, что бросал ей в лицо в первые недели знакомства.

– Жанетт, – я сделал глубокий вдох, заставляя себя умерить гордость. Я не собирался просить прощения, но ситуация требовала сделать шаг навстречу. – Я признаю, что вел себя неподобающе. То, как легко отец распорядился моим будущим, привело меня в негодование, которое не позволило мне оценить вас по достоинству. Но теперь все изменилось. Я увидел вас настоящую и понял, как много между нами общего. Уверен, мы станем отличной парой, если вы забудете наши прежние разногласия и согласитесь начать все сначала.

Я искренне считал сказанное величайшей уступкой. Я практически покаялся перед ней, предлагая мир, и ждал облегчения или хотя бы понимания.

Но она лишь деловито выбила пыль из скребницы.

– Не утруждайте себя объяснениями, милорд, – отозвалась она, наконец повернувшись ко мне. Ее глаза смотрели на меня абсолютно бесстрастно. – Вы ведете переговоры не с тем человеком.

– О чем вы говорите? – я нахмурился, делая шаг вперед. – Мы обсуждаем наше с вами совместное будущее.

– Дело в том, что я не являюсь стороной упомянутого вами контракта, я – лишь его объект. Имущество, которое в скором времени перейдет от одного владельца к другому. – она чуть склонила голову набок, и на ее губах появилась слабая улыбка, в которой не было ни капли радости. – И новому собственнику совсем не обязательно отчитываться перед своим приобретением ни о прошлых ошибках, ни о планах на будущее.

Это было подобно пощечине. Я почувствовал, как в груди поднимается волна протестного негодования. По закону в ее словах не было противоречия, но слушать их было невыносимо. Мне не нужно было обладание. Я хотел партнерства, душевной близости с женщиной, чей ум и страсть свели меня с ума, а она обещала служить идеальной бездушной вещью, закрыв от меня все, что делало ее живой.

– Прекратите! – воскликнул я срывающимся голосом. – Я пытаюсь вам объяснить, что наш брак может быть не мучением, а союзом двух равных людей. Почему вы не хотите меня услышать?

– Потому что мы никогда не будем равны, – отчеканила она, глядя мне прямо в глаза. – Вам лучше уйти. Если слуги застанут нас здесь наедине, последствия будут весьма неприятными. Всего доброго, лорд Рокуэлл.

Она указала мне на дверь. Прогнала, как надоедливого торгаша, зря отнимающего ее время.

Я резко развернулся и вышел во двор, чувствуя как кровь с глухим гулом пульсирует в висках.

Вскочив в седло, я пустил Оникса в галоп, но утренняя прохлада больше не приносила облегчения. В груди расползалась удушливая паника и ощущение, что каждое следующее действие лишь приближает меня к краю пропасти.

И самым невыносимым было то, что я мог совершенно ничего не делать. Наши отцы уже все решили. Я в любом случае получу ее. Она станет моей, будет жить в моем доме, рожать моих наследников и изо дня в день смотреть на меня этим пустым, безжизненным взглядом. Я буду обладать ее телом, но никогда не смогу коснуться души.

Нет, я не хотел такую жену. Я хотел ту, что летала над оврагом.