Глава 30. Сто гиней и золотые часы

Генри

Окраинная ярмарка воняла навозом, мокрой шерстью и дешевым табаком. В дополнение ко всему мелкая дождевая взвесь прибивала этот невыносимый коктейль из запахов вплотную к земле, делая воздух совершенно непригодным для дыхания.

Я натянул козырек кепки поглубже и поднял высокий воротник суконного плаща, стараясь не привлекать к себе внимания.

После оплаты аренды, фуража для оставшихся лошадей и жалования немногочисленным конюхам, у меня осталась весьма скромная сумма. На эти деньги я намеревался приобрести крепкую рабочую лошадку. Уволив большую часть персонала и отказавшись от услуг дорогих доставщиков, я столкнулся с необходимостью самостоятельно забирать корма с рынка и вывозить отходы. Для такой работы мои скакуны не годились, поэтому нужно было обзавестись недорогим мерином тяжеловозной породы. Например, шайром, можно даже не особо чистокровным.

Давя поднимающееся в груди раздражение от царящей вокруг суеты и грязи, я пробирался сквозь торговые ряды. Здесь продавали все подряд: от выбракованных армейских кляч до дряхлых, полуслепых пони. Среди множества ни на что не годных лошаденок я все же смог присмотреть одного крепкого конягу и уже собирался подойти к его хозяину, чтобы поторговаться, когда мое внимание привлек яростный шум неподалеку.

– Держи его, дьявола! Заходи слева, болван!

Толпа зевак резко расступилась, освобождая пространство. В центре образовавшегося неровного круга бесновался крупный гнедой жеребец. Он вставал на дыбы, отчаянно бил воздух передними копытами, разбрасывая во все стороны жирные комья грязи, и пронзительно ржал, вращая налитыми кровью глазами. Трое дюжих молодцов пытались удерживать его веревками, но животное будто обезумело от страха и ярости.

Рядом суетился грузный, приземистый мужичок в заляпанном кожаном фартуке. В пухлой руке он сжимал плетеный кожаный кнут.

– Ах ты, тварь строптивая! – выкрикнул мужичонка, разматывая кнут. – Я из тебя дурь выбью!

Кожаный хлыст с резким хлопком опустился на круп животного.

Конь взвизгнул и с такой силой рванулся в сторону, что один из державших веревку парней не устоял на ногах и с размаху плюхнулся в зловонную жижу под ногами. Когда жеребец развернулся, вскинув голову, я замер на месте.

Даже налипшие комья грязи и мыльная пена на боках не могли скрыть идеальную геометрию тела животного. Глубокая грудь, созданная для долгого дыхания на галопе, идеальный изгиб шеи, благородный профиль. Я слишком хорошо знал эти линии, безупречную механику движений и поистине королевский постав головы. Я видел их в деле посреди пустоши залитой рассветным солнцем.

Максимилиан.

Конь Жанетт, которого она так ласково называла «хорошим мальчиком», а он в ответ доверчиво тыкался ей в плечо бархатным носом.

Я смотрел на жеребца во все глаза. Как этот великолепный, чистокровный скакун, стоивший целое состояние, мог оказаться в подобной клоаке? Ответ нашелся сам собой. Граф Сент-Клэр был настолько взбешен упущенным контрактом, что решил отыграться на дочери, забрав у нее самое дорогое. Он сбыл коня первому попавшемуся скупщику, а Максимилиан, оставшись без хозяйки, отказался подчиняться кому-либо еще. И теперь его продавали на убой или в тяжелую упряжь, где он издохнет за месяц от побоев и тоски.

Здравый смысл истерически завопил в моей голове. Не смотри. Отвернись и иди своей дорогой. Тебе не по карману еще один рот, тем более норовистый жеребец, которого невозможно оседлать. У тебя есть деньги только на покупку рабочей лошади, чтобы твои собственные кони не сдохли с голоду.

Мужичок в фартуке снова замахнулся кнутом, целя коню по ногам.

Я не помню, как преодолел разделяющее нас расстояние. Но уже через секунду я стоял между до смерти напуганным жеребцом и его новым хозяином, перехватывая занесенную с кнутом руку.

– Сколько? – хрипло выдавил я.

Барышник прищурился, смерив меня подозрительным взглядом.

– Чего?

– Сколько хочешь за этого коня? – раздельно повторил я, отпуская его запястье.

– За этого дьявола? – мужик скривился, сплюнув под ноги. – Да он бешеный. На бойню его веду, за шкуру и мясо что-нибудь да выручу. А тебе он на кой? Шею свернуть решил?

– Сто гиней, – я с ходу назвал сумму, которая лежала у меня во внутреннем кармане. Ее должно было хватить на покупку тягловой лошади и еще осталось бы на аренду за следующий месяц.

Глаза барышника алчно сверкнули, он безошибочно определил, что за «мясо» можно выручить значительно больше. Я внутренне поморщился, упрекнув себя за столь явно проявленную заинтересованность.

– Сто? За такую груду мышц? – издевательски протянул он. – Ну уж нет. Двести.

– У меня только сто, – отрезал я, слыша, как за моей спиной Максимилиан хрипло с присвистом втягивает воздух.

Я сунул руку за пазуху и достал массивные золотые часы на цепочке – подарок деда, единственный атрибут моей прошлой жизни, с которым я так и не решился расстаться.

– Сто гиней и вот это. Золото настоящее.

Скупщик быстро схватил часы и взвесил их на ладони. Но его губы тут же скривились в презрительной ухмылке.

– Золото-то, может, и настоящее… Только откуда оно у такого хлыща? Небось, с пьяного лорда в подворотне снял? А ко мне потом полиция заявится.

Мое терпение, и без того натянутое до предела, наконец лопнуло. Я резко шагнул вплотную к нему. Вся моя былая суть, привыкшая смотреть на таких, как он сверху вниз, вмиг взыграла во мне, делая голос ледяным, а разворот плеч внушительным.

– Бери деньги и проваливай, – процедил я, не терпящим возражения тоном. – Если собственная шкура дорога.

Под моим взглядом барышник невольно попятился. Он торопливо сгреб с моей ладони смятые ассигнации, сунул часы в карман фартука и махнул своим помощникам.

– Черт с тобой, забирай. Вы с ним друг друга стоите. Только имей в виду – мои ребята к нему больше не притронутся.

Работники поспешно бросили веревки на землю и быстро отошли, оставив меня один на один с дрожащим жеребцом. Толпа замерла, ожидая кровавого представления.

Я осторожно шагнул к Максимилиану. Тот всхрапнул, прижав уши к голове.

– Тише, парень, тише, – проговорил я ровным голосом, стараясь скрыть собственное волнение. – Я не желаю тебе зла.

Медленно подойдя к коню сбоку, я положил раскрытую ладонь ему на шею, чуть ниже затылка. Из его груди вырвался прерывистый вдох. Я медленно провел рукой вдоль гребня вниз. Максимилиан дернулся, но не отпрянул. От меня пахло сеном и лошадьми, а не перегаром и кровью, это успокоило животное.

Без резких движений я поднял с земли конец веревки.

– Пойдем, мальчик. До дома путь не близкий.

У меня не осталось денег, чтобы нанять повозку, поэтому следующие несколько часов бывший лорд и наследник герцога Рокуэлла шел пешком, утопая по щиколотку в раскисшей грязи, и вел в поводу строптивого коня под усилившимся, как назло, холодным дождем.

Я промок до нитки и продрог до костей, впереди меня ждали неоплаченные счета и перспектива самому таскать тачки с навозом. Но в тот момент, шагая по лужам рядом с измученным Максимилианом, я чувствовал себя так, словно впервые в жизни принял по-настоящему верное решение.