Глава 40. Пустой финиш

Генри

Финишная черта мелькнула под копытами Аякса.

На меня обрушилась лавина звуков: восторженные крики, свист, аплодисменты, надрывный вой медного рожка. Но все это я слышал будто издалека.

Что-то было не так.

Она должна была финишировать следом за мной. На протяжении всей гонки я спиной ощущал ее присутствие. Максимилиан шел великолепно, его тяжелый, мощный ритм нельзя было спутать ни с каким другим.

Но на последнем барьере ритм оборвался. Распаленный гонкой, я только сейчас осознал это.

Я обернулся.

Взгляд лихорадочно метнулся по трассе. Через препятствие перевалился гнедой с жокеем в желтом. За ним – вороная кобыла. Потом долгая пауза. Еще один всадник.

Максимилиана не было.

– Лорд Рокуэлл! Блестящая победа! Пару слов для «Спортивного вестника»…

Ко мне уже бежали. Репортер с блокнотом, двое распорядителей, какие-то восторженные юнцы, прорвавшиеся за ограждение. Чьи-то руки потянулись к поводу, кто-то пытался ухватить Аякса под уздцы.

– Позже.

– Но, милорд, церемония…

Я развернул Аякса прямо через толпу, люди шарахнулись в стороны. Жеребец был вымотан до предела. Его бока ходили ходуном, с удил на землю спадали хлопья пены, задние ноги подрагивали от перенесенной нагрузки. Требовать от него галопа после четырех миль барьеров и грязи было жестоко. Я и не требовал – мягко, как бы извиняясь, тронул шенкелями, и он пошел. Сам, словно понимая, насколько это сейчас важно.

– Держись, мальчик. Еще немного, – прошептал я, кладя руку ему на шею.

Мы двинулись в обратном направлении. Навстречу ковыляли последние отставшие участники. Кто-то крикнул мне, что я спятил, ведь по трассе навстречу нельзя, но я не обратил внимания.

Пока мы возвращались к последнему барьеру, я гнал от себя картины, которые подбрасывало воображение. Мне доводилось видеть подобное: неподвижное тело, неестественный изгиб шеи, лошадь, бьющаяся со сломанной ногой. Но теперь на месте безликих жокеев из памяти было ее лицо.

«Если упадете вы — я выйду из гонки».

Но я не вышел. Позволил азарту затуманить разум, финишировал, добился этого чертового приза. И если цена ему – она, лежащая там, в грязи…

Горло стянуло жестким спазмом.

– Жанетт, – хрипло выдохнул я, до рези в глазах пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пелену дождя.

Аякс из последних сил вынес меня на подъем перед барьером. Я спрыгнул на землю раньше, чем он остановился. Колени дрогнули, задеревеневшие за время гонки.

Схватившись за повод, я бросился к ограде, оскальзываясь на раскисшей глине. Она возвышалась над моей головой, не давая рассмотреть то, что находилось за ней. И это было страшнее всего.

У левого края располагался служебный проход для егерей, и я рванул к нему, таща Аякса за собой.

Оказавшись на обратной стороне, я почти сразу увидел их. Максимилиана – грязного по самую холку, с перепачканной мордой, но на ногах. А в нескольких шагах от него маленькую фигурку в зеленой куртке. Живая.

Воздух вернулся в легкие резким толчком, от которого потемнело в глазах.

А потом я заметил его.

Смитсон. Пеший, залепленный комьями грязи до бровей, с разъяренным красным лицом. Он надвигался на нее и в его занесенной руке подрагивал хлыст.

– …дрянной сученок! Из-за тебя, гаденыш, я!.. – сквозь шум дождя до меня долетели обрывки его рыка.

Дальше я не слышал. Кровь загудела в ушах, тело сработало быстрее разума. Одним рывком я оказался в седле, и Аякс, хрипящий и полумертвый от усталости, рванулся с места. Грязь веером брызнула из под копыт, ветер ударил в лицо.

Смитсон обернулся на звук копыт, но отскочить не успел. Мой каблук впечатался в его плечо. Жокей Мейснера крутанулся и отлетел на несколько шагов. Хлыст плюхнулся в лужу.

Я соскочил с коня, готовый убивать.

– Только попробуй тронуть его, – прошипел я севшим голосом. Пальцы сомкнулись на рукояти собственного хлыста, и видит Создатель, в тот момент я был готов пустить его в ход. Не по правилам дуэльного кодекса.

На лице Смитсона не было и намека на наглую ухмылочку, с которой он обычно смотрел на окружающих. В его глазах плескался неподдельный страх. Он начал отползать, выставив перед собой раскрытую ладонь.

– Полегче, милорд… это гонка, всякое случается… мальчишка сам под меня свернул…

– Пошел прочь.

Он не заставил повторять дважды. Перевернувшись на четвереньки, а потом поднявшись на ноги, он со всей прытью, которую позволяло жидкое месиво трассы и появившаяся после падения хромота, бросился к своему коню, забыв про брошенный хлыст.

Я проводил его тяжелым взглядом, а потом развернулся.

Жанетт сидела в грязи, подтянув правую ногу к груди. Мокрая, чумазая, с прилипшими к лицу каштановыми прядями. Она виновато смотрела на меня снизу вверх.

– Вы финишировали первым… – начала она.

– Молчать, – резко оборвал я.

Ее брови взлетели вверх, скрывшись под козырьком кепки. Я опустился на колени рядом с ней и начал ощупывать ногу – быстро, жестко, как когда-то ощупывала меня она на дне дренажного рва. Жанетт зашипела сквозь стиснутые зубы, ей явно было больно, но перелома я не чувствовал. От облегчения меня повело, но это чувство быстро сменилось бешенством.

– У нас был уговор. Всего два условия, Жанетт! – прорычал я, стискивая ее хрупкие плечи. – Держаться позади. Не подвергать себя опасности. Что из этого оказалось для вас непосильным?

– Он бы вас убил, – запальчиво воскликнула она, сверкая глазами.

– Плевать! – рявкнул я так, что Максимилиан настороженно покосился в нашу сторону, заложив уши. – Плевать на меня. Вы хоть понимаете, что я пережил там, за чертой, когда вы не появились из-за барьера? Что я успел подумать, пока гнал сюда?

Голос сорвался. Я замолчал, понимая, что и так сказал больше, чем следовало.

Она смотрела на меня так внимательно и серьезно, что от этого взгляда злость испарялась быстрее, чем мне бы хотелось. Ну уж нет, так легко она не отделается.

– Дома, – пообещал я мрачно, подсовывая руки ей под колени, – я устрою вам такую взбучку, что вы неделю не сможете сесть в седло. Я вычту из вашего жалования каждый свой потраченный нерв. Будете у меня месяц питаться одной овсянкой.

– Какие суровые санкции, – пробормотала она, хватая меня за плечи, когда я поднял ее из грязи. – Только вы забыли, что у меня нет жалования.

– Не смейте дерзить. Вы наказаны.

Она тихо фыркнула, ткнувшись носом мне в шею. И от этого короткого звука, на секунду обдавшего кожу теплом, у меня чуть не подогнулись колени. Хорошо, что в этот момент она не видела моего лица.

Аякс стоял, широко расставив ноги, и дышал так, словно внутри него работали прохудившиеся кузнечные меха. Он отдал все силы этой гонке, и взваливать на него двойную ношу было равноценно отправке на бойню.

Я бросил оценивающий взгляд на Максимилиана. Гнедой выглядел не в пример свежее.

– Поедем на Максимилиане, – сказал я, поднося ее к жеребцу. – Я сяду позади, буду вас придерживать. Аякс слишком измотан, возьмем его на повод.

Жанетт открыла рот, явно собираясь высказать скептицизм по поводу моей идеи.

– Возражения не принимаются. Вы наказаны, забыли?

Она возвела глаза к небу, но спорить не стала. Я удовлетворенно кивнул.

Максимилиан скосил на меня темный глаз, когда я посадил ее в седло. Уши прижались к голове. Меня он только терпел. Позволял убирать денник, расчесывать шерсть, брал с руки морковь, но речи о том, чтобы пустить на спину, даже не заходило. Я замер, держась за путлище.

– Спокойно, мальчик, – Жанетт наклонилась и огладила напряженную шею. – Он свой.

Жеребец шумно выдохнул, переступил копытами, но остался на месте.

Я вставил ногу в стремя и осторожно поднялся на круп позади седла. Максимилиан напрягся, я замер ожидая реакции. Но секунду спустя его уши развернулись, прислушиваясь к ее голосу, мышцы расслабились. Он позволил. Не ради меня, конечно.

Подхватив поводья Аякса, я тронул Макса шагом. И только тогда в полной мере осознал, на что сам себя обрек.

Держаться позади седла, не касаясь всадницы, было практически невозможно. При первом же шаге ее качнуло назад, моя рука машинально обвила ее талию, прижимая спиной к груди, давая опору.

– Я могу держаться сама, – сообщила она.

– Сидите смирно, – отозвался я, стараясь придать голосу как можно больше уверенности и строгости.

Она поерзала, устраиваясь поудобнее, и затихла, подчиняясь. Ее затылок оказался у самого моего подбородка. Неровные пряди щекотали шею. От нее пахло мокрой шерстью и грязью, а еще чем-то таким, от чего кружилась голова.

Мы ехали по опустевшей трассе. Дождь стих до мелкой мороси. Где-то позади гудел ипподром, должно быть распорядители сбились с ног в поисках исчезнувшего победителя. Плевать. Все, что имело реальное значение, помещалось сейчас в кольце моей правой руки.

Я смотрел строго вперед, поверх ее головы, и мысленно перебирал самые скучные моменты, которые только мог придумать: долги, счета, покупку кормов, жалование конюхам. Помогало слабо. Каждый шаг Максимилиана мягко покачивал ее в моих объятиях, ее лопатки касались моей груди, и проклятое сердце колотилось так, что она не могла не слышать. Я разжимал пальцы на ее талии до вежливого минимума. Через десяток шагов ее снова качало, и рука сама возвращала ее ко мне.

Пытка. Изощреннее не выдумали бы и в застенках инквизиции.

Самым правильным было отодвинуться и не дышать ей в волосы. Но тело, вымотанное страхом и напряжением гонки отказывалось подчиняться благородным намерениям. И я малодушно позволил себе ненадолго забыть все, чему меня учили с малых лет. В конце концов, джентльмен ведь обязан заботиться о безопасности дамы.

Какая удобная вещь – этикет, когда его трактуешь в свою пользу.