Глава 41. Вкус победы

Генри

– Генри, – вдруг подала голос Жанетт, – вы не остались на награждение. Что если распределители аннулируют результат? Из-за того, что вы уехали с финиша или из-за моей стычки со Смитсоном. Вдруг вас лишат приза?

Я чуть плотнее сжал пальцы на ее талии, без слов убеждая сохранять спокойствие.

– Никто не посмеет забрать нашу победу. Я первым пересек черту, а правила не обязывают победителя кланяться репортерам. Я съезжу в контору ипподрома вечером и заберу чек.

Она кивнула, а потом, немного помолчав, спросила:

– А сколько там призовых за первое место?

– Достаточно, чтобы закрыть аренду до весны и долг поставщику. Еще останется.

– Хорошо… – она выдохнула. Ее плечи опустились, а спина доверчиво прижалась к моей груди. – Значит, все было не зря.

Она устроилась в моих руках так спокойно и расслабленно, как устраиваются в любимом кресле у камина. Я понимал, что для нее это ничего не значит, и все равно старался вести Максимилиана как можно медленнее, чтобы продлить этот момент, оправдываясь перед собой тем, что лошади устали, а ей нужно беречь ногу.

Но как бы я ни старался, вскоре впереди показались окраинные крыши, дым из труб и наша улица.

Я поймал себя на этом «наша», но не стал поправлять.

Во дворе конюшни нас встретил Стюарт – один из молодых конюхов. Увидев процессию из двух заляпанных грязью лошадей и меня с «мальчишкой Джоном» на руках, он выронил метлу.

– Хозяин, да что ж это…

– Упал на трассе, ногу повредил. – я перехватил Жанетт поудобнее, не давая ей возможности заикнуться о том, чтобы дойти самой. – Сбегай за доктором Финли, это в двух кварталах отсюда, на Крэнберри-лейн. Скажи — доплачу за срочность.

Брови у парня поползли вверх. Доктор для малолетнего бродяжки? Срочно? На моей конюшне, где каждый шиллинг был на счету, подобная щедрость граничила с чудачеством. Но что-то в моем взгляде отбило у него охоту переспрашивать. Он кивнул и во всю прыть бросился за ворота.

– Джейкоб! – позвал я второго конюха, выглянувшего на шум. – Займись лошадьми. Обоих – насухо, попоны и теплое питье. И с гнедым осторожно, он не в духе.

В каморке я усадил ее на кровать и принялся растапливать печь. Потом опустился перед ней на колени и взялся за сапог.

– Я могу сама.

– Хватит уже на сегодня самодеятельности.

Левый удалось снять без труда, а вот с правым пришлось повозиться: кожа размокла, а лодыжка отекла. Я старался действовать осторожно, медленно сдвигая голенище и следя за ее лицом краем глаза. В какой-то момент она все же не выдержала – прикусила губу и вцепилась пальцами в край одеяла.

– Потерпите, осталось чуть-чуть.

Сапог наконец поддался, и я смог стянуть его . Лодыжка вздулась и налилась нехорошей синевой.

Доктор Финли явился через пятнадцать минут. Это был пожилой мужчина с усталым лицом и потертым саквояжем.

— Ну-с, что тут у нас... — он водрузил на нос очки и склонился над ногой. — Жокей, говорите? Стипль-чез?

– Да, упал у последнего барьера, – сказал я, выдавая ненужные детали, чтобы отвлечь доктора от главного: ее лица, движений и слишком тонких для парня запястий.

Финли деловито ощупал сустав. Жанетт стойко терпела, лишь однажды коротко зашипела, когда его пальцы нащупали особенно болезненную точку. Доктор хмыкнул, повертел стопу, проверил пальцы, что-то пробурчал себе под нос.

– Перелома нет, – наконец вынес он вердикт. – Сильное растяжение, порваны мелкие связки. Тугая повязка, сегодня приложить холод, с завтрашнего дня держать в тепле. – Он строго глянул на Жанетт поверх очков. – И полный покой, молодой человек. Никаких лестниц и седел. Дней пять, лучше семь

– Но как же? – она подскочила на кровати. – У нас же работа, лошади, я не могу…

– Он будет соблюдать все рекомендации, – я сжал ее плечо, обрывая нервную тираду, но тут же убрал руку. – Я прослежу.

Финли перевел взгляд с меня на нее и обратно. В его блеклых стариковских глазах мелькнуло что-то, от чего я напрягся всем телом. Но он лишь кивнул, достал бинт и начал накладывать повязку.

– В мое время конюхов лечили ведром холодной воды… Компресс менять дважды в день. Если к четвергу отек не сойдет, пошлете за мной.

Он закрыл саквояж, принял плату и уже от двери бросил:

– Береги ногу, парень. С такими тонкими связками в жокеи не идут.

Дверь закрылась. Мы молчали, слушая, как скрипят ступени при каждом его шаге.

– Он понял, – тихо сказала Жанетт.

– Он понял, что ему хорошо заплатили, – я подбросил полено в печь. – Остальное его не касается. А вот вас, – я обернулся и наставил на нее палец, – касается каждое его слово. Семь дней, Жанетт, и не вздумайте торговаться.

Убедившись, что она в безопасности, я отправился в контору ипподрома. Распорядители попытались выведать причины моего поспешного отъезда, но одного холодного взгляда хватило, чтобы унять их интерес.

Выйдя на улицу, я остановился под тусклым светом фонаря и развернул плотный лист бумаги. Сумма, выведенная на чеке, еще год назад показалась бы мне ничтожной – карманные деньги на вечер карточной игры в клубе. Но сейчас, глядя на цифры, я вдруг испытал настоящий восторг.

Мы победили. Впервые я заработал деньги не благодаря титулу и фамилии, а собственным трудом и ее наукой.

Такое нельзя было просто занести в гроссбух и лечь спать.

По пути назад я зашел в лавку, и час спустя уже поднимался по скрипучей лестнице с корзинкой в руках. Внутри лежала бутылка бордо, конечно, не из тех коллекционных вин, что подавали в отцовском доме, но вполне приличного без уксусной кислинки, свежий хлеб, запеченное мясо и небольшая головка сыра.

Жанетт сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и при виде корзинки брови ее поползли вверх.

– Помнится, вы грозились посадить меня на одну овсянку.

– Наказание вступает в силу с завтрашнего дня, – я придвинул стол ближе к кровати и принялся выгружать припасы. – Сегодня у нас есть достойный повод. Не каждый день конюшня выигрывает Большой Зимний.

Бокалов у меня не было, поэтому пришлось обойтись простыми глиняными кружками для чая. Вино в них выглядело нелепо, но сейчас меня это не смущало. Я разлил, подал ей, а сам сел напротив.

– За победу?

– За команду, – поправила она и легонько стукнула своей кружкой о мою.

Мясо мы резали одним ножом, хлеб ломали руками. Ни крахмальных салфеток, ни лакеев за спиной, ни двенадцати приборов по ранжиру. Странно, но ни один ужин до этого не имел и половины того вкуса.

– … а на второй канаве, – Жанетт махнула куском хлеба, глаза блестели. – этот, в клетчатом, дернул поводья прямо в прыжке! Я думала, все, приехали. Конь весь перекосился в воздухе, но выкрутился. Чудесный жеребец, ему бы только седока другого.

– А вы видели лицо фаворита, когда я обошел его на вираже?

– Не видела. Я в тот момент любовалась вашей посадкой, – она отпила из кружки и уточнила, чуть насупив брови: – Шенкель, кстати, под конец все-таки уполз вперед.

– Не уполз.

– Уполз-уполз. На полдюйма.

– Клевета. Я был безупречен.

– Ну разумеется. А все мои труды, между прочим… – не договорив, она легко и свободно рассмеялась, запрокинув голову.

Я смотрел на нее и не мог заставить себя жевать. Вино и тепло от печи окрасили румянцем ее скулы, короткие вихры торчали во все стороны. Постепенно из нее выходило напряжение. Она пьянела – не столько от бордо, сколько от облегчения. Становилась разговорчивой, размахивала руками, изображая, как Смитсон летел из седла.

– Вы бы слышали, как он взвыл! Я, конечно, поступила отвратительно и непрофессионально, в приличных скачках меня бы пожизненно дисквалифицировали…

– В приличных скачках его бы повесили.

– Лицемер вы, лорд Рокуэлл, – она ткнула в мою сторону пальцем и прищурилась. – Сами-то. Чуть не забили хлыстом живого человека.

– Не забил же.

– А хотели.

– Хотел, – согласился я, и мы почему-то оба рассмеялись.

Свеча оплывала. За окном давно стемнело, дождь наконец унялся, и в трубе тихо гудел ветер. Я понимал, что нужно уходить. Ей нужен покой, а мне давно пора вниз, на свой топчан. Я даже начал собирать со стола, когда она вдруг сказала:

– Генри.

– М-м?

– Спасибо. За то, что прискакали за мной… – она запнулась, подбирая слова, потом мотнула головой. – В общем, никто раньше за мной не возвращался.

Я повернулся. Она сидела совсем близко, глаза ее были темные и какие-то слегка растерянные.

– Жанетт, любой бы на моем месте…

Договорить я не успел.

Она подалась вперед и ее губы коснулись моих.

Секунды остановились. Я замер с кружкой в руке, как соляной столб, не смея пошевелиться, отказываясь верить. Ее губы были мягкими и теплыми, и это происходило со мной на самом деле. Сердце тяжело хлюпнуло в груди, кружка глухо стукнулась о стол, и я наконец ожил – потянулся к ней, попытался ответить…

Она отпрянула.

Резко, как от горячего. Ее глаза распахнулись, пальцы взлетели к губам. На ее лице застыл ужас человека, который сам не понял, что сотворил.

В опустившейся тишине было слышно только тиканье часов и потрескивание поленьев в печи.

Она открыла рот, потом закрыла. Я видел, как лихорадочно она ищет слова, и краска заливает ее до корней волос. Еще мгновение, и она начнет извиняться, или, что еще хуже, объяснит все вином и благодарностью.

Этого я бы не вынес.

– Прошу прощения, – опередил я ее, поднимаясь. – Это было непозволительно с моей стороны. Я забылся. Надеюсь, вы великодушно спишете мою дерзость на пережитое сегодня волнение.

Она моргнула. Я ясно видел в ее глазах протест: мы оба прекрасно знали, кто к кому потянулся первым.

– Генри…

– Доброй ночи, Жанетт. Не забудьте снять компресс перед сном. – Я сгреб со стола пустую бутылку, зачем-то прихватил нож, положил обратно. – Если что-то понадобится, стучите в пол, я услышу.

И я сбежал. Иначе это было просто не назвать. Лестница проскрипела все свои жалобы, дверь амуничника с грохотом захлопнулась за мной, и только тогда, в темноте, я позволил себе выдохнуть.

Привалился спиной к стене, слушая, как стучит кровь в висках. Я провел ладонью по лицу и обнаружил, что улыбаюсь, как последний дурак.

Она поцеловала меня. Сама.

Я сполз по стене, уставился в темный потолок и понял, что этой ночью мне не уснуть.