Глава 42. Чужая территория

Жанетт

Зима сдавала позиции. С крыши конюшни весь день звенела капель, снег во дворе осел и почернел, превратившись по краям дорожек в ноздреватую кашу. Лошади линяли, и щетки к вечеру обрастали клочьями зимней шерсти.

Работа кипела с рассвета до темноты. За минувшие месяцы наша жизнь выправилась, как выправляется после болезни запущенный жеребец: сначала едва заметно, потом все увереннее. Генри взял еще два заезда — скромнее Большого Зимнего, с призовыми втрое меньше, но зато теперь уже можно было начинать говорить о какой-то стабильности. После второй победы о «конюшне на окраине» заговорили в определенных кругах. Ричард, надо отдать ему должное, подливал масла в огонь при каждом удобном случае — как я подозревала, он расписывал наши таланты в клубах с усердием ярмарочного зазывалы.

Однажды он заявился к нам без предупреждения. Едва заслышав его звонкий голос, я ушла в дальний денник, натянув кепку до самых бровей. Генри со смехом рассказывал о том, как идут дела, но я отчетливо слышала, как неестественно и напряженно звучит этот смех. Перед уходом Ричард вдруг изъявил желание посмотреть лошадей, хотя явно не раз видел каждого из породистых скакунов. Дойдя до крайнего денника, он замер на несколько секунд, в этот момент я скорее почувствовала, чем услышала легкий смешок. Ничего не сказав, Ричард вышел прочь, насвистывая себе под нос.

А потом к нам повезли лошадей.

Сначала не слишком уверенно: отставной полковник привел кусачего мерина, от которого отказались три берейтора. Еще через пару недель — нервную кобылу, которая билась в деннике при звуке грозы. Потом жеребца, покалечившего конюха. Владельцы кривили лица на наш покосившийся забор, но платили – и через шесть недель уводили спокойную, а не запуганную и нервную лошадь. О нас начали спрашивать в конюшнях по соседству, даже без всяких объявлений. В расходной книге, которую мы теперь вели вдвоем, колонка поступлений наконец начала перевешивать колонку долгов.

Единственное, о чем нам так и не удалось договориться – мои выступления.

— Весной у Хартфилда открывается сезон, — заводила я за ужином, аккуратно подбирая слова. — Ровный круг, никаких канав. Максимилиан застоялся, ему нужна работа. И призовые там...

— Нет.

— Генри, это гладкие скачки, там даже падать негде!

— Шеи ломают и на гладких.

Я злилась, хлопала дверьми и высказывала Максимилиану все, что думала об упрямых аристократах. Жеребец в ответ сочувственно жевал мое плечо. Спорить с Генри в этом вопросе было бесполезно – он молча кивал на мои доводы, но оставался при своем.

Только ночью, когда злость уходила вместе с дневной усталостью, я признавала – дело было не в желании меня принизить. Он боялся повторения того, что произошло на стипль-чезе. Я понимала, что он оберегает меня, и это понимание рождало в груди какое-то щекочущее, теплое чувство.

О вечере с вином мы не заговаривали ни разу. Просто сделали вид, что бордо оказалось настолько крепким, что напрочь отшибло память нам обоим. Лишь иногда я ловила на себе его долгие взгляды, от которых в животе вспыхивали острые искорки, но тут же прогоняла это ощущение, сосредоточив все внимание на работе.

В тот день я как раз занималась одним из доверенных нам жеребцов на заднем дворе, когда у ворот остановился дорогой экипаж. Лакированные бока сияли даже под серым мартовским небом, на дверце поблескивал золоченый герб. Я не особо интересовалась местной геральдикой, но этот узнала сразу. Такой же красовался на попоне Оникса, когда Генри впервые прибыл в поместье Сент-Клэр.

Я отвела мерина в денник и встала в тени у входа в конюшню, надвинув кепку.

Лакей распахнул дверцу, и на подножку ступил пожилой мужчина в темном пальто с меховым воротником. Он замер, брезгливо выбирая, куда поставить начищенный сапог среди талой жижи, и наконец сошел с таким видом, будто сама земля должна была благодарить за оказанную ей милость.

Взгляд мужчины скользнул по просевшей крыше барака, залатанному забору, тачке с навозом у прохода. На его лице отразилась нестерпимая мука человека, которого вынудили дышать дурным воздухом. А когда навстречу вышел Генри в рабочей куртке с испачканными рукавами, губы старика искривились, как от вида чего-то непристойного.

Меня окатило тошнотворным узнаванием. Все в его осанке, взгляде и гримасе напоминало мне Генри, каким он был в начале лета, когда прибыл к парадному крыльцу Сент-Клэров. Я смотрела на герцога и видела, каким должен был стать его сын. Каким он почти стал к тому моменту, когда наши дороги пересеклись.

– Отец, – Генри остановился в нескольких шагах. Его спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх – сработали старые привычки. – Чем обязан?

– Тем, что твое время на глупости вышло. – Герцог не подал руки. Его взгляд обвел двор и вернулся к сыну. – Так, значит, вот она – помойка, о которой судачат в моем клубе. Наследник Рокуэлла копается в навозе на потеху всему свету. Признаться, я полагал, что слухи преувеличены, но действительность их превзошла.

– Эта, как вы выразились, помойка приносит доход, – ответил Генри без тени эмоций. – Скромный, но честный.

– Доход?! – слово прозвучало как плевок. – Ты слышишь себя? Рокуэллы не зарабатывают, Генри. Рокуэллы владеют. Я дал тебе полгода наиграться в независимость. И это зашло настолько далеко, что начало вредить семье. Ты вернешься домой, публично признаешь, что был не в себе, и примешь те условия, которые я сочту нужным. А осенью женишься – я уже провел переговоры с достойной семьей.

Я стояла затаив дыхание и не заметила, как пальцы до боли впились в дверной косяк.

Несколько томительных секунд Генри молчал. Но когда он заговорил, я сразу узнала эту интонацию, потому что слышала ее каждый раз, когда заводила разговор о своем участии в скачках.

– Нет, отец, я никуда не поеду. С тех пор, как я вышел из вашего кабинета, я не взял у вас ни пенни. Я сам зарабатываю на жизнь и оплату своих счетов. Мне не в чем каяться. На этом давайте закроем данный вопрос.

Благородные черты герцога исказила некрасивая гримаса. Он шагнул вплотную к сыну, и его голос упал до свистящего шепота.

– Закроем? Ты всерьез уверен, что чего-то добился, мальчишка? Твоя независимость – мыльный пузырь, существующий ровно до того момента, пока я позволяю ему существовать. Кто везет тебе лошадей? Полковник Уэзерби? Баронет Клифф? Люди, которые заседают со мной в одних комитетах, держат деньги в моих банках, ждут моих подрядов. Мне достаточно обронить за ужином, что твои конюшни меня… огорчают, и к твоим воротам перестанут поворачивать даже ломовые извозчики. Хозяин этой развалюхи расторгнет аренду, и тебя вышвырнут на улицу со всем барахлом и лошадьми. – Он смахнул с рукава несуществующую грязь. – Даю тебе две недели на размышления, и то, только из уважения к твоей покойной матери.

Он развернулся и прошествовал к экипажу. Лакей захлопнул дверцу, и карета укатила, оставив после себя только две глубокие колеи в раскисшем снегу.

Генри остался стоять посреди двора.

Я вышла из тени и медленно приблизилась. И чем ближе я подходила, тем яснее становилось: его броня дала трещину. Всегда прямые плечи опустились, голова склонилась, а руки безвольно повисли вдоль тела. За эти месяцы я видела его смертельно уставшим, разъяренным, сбитым с толку, но таким погасшим никогда. Отстаивая свое дело, он научился сражаться. Но как победить человека, под пятой которого находятся люди, предприятия и сама земля у тебя под ногами? Никакие призовые или честный труд не выстоят против росчерка герцогского пера. Он это понимал.

И все равно сказал «нет».

Что-то сжалось у меня в груди, горячо и невыносимо требовательно. Другой на его месте давно нашел бы лазейку. Принял покаянный вид, согласился на выгодную невесту и продолжил жить припеваючи. А он выбрал грязь и вилы… дважды, уже зная цену.

Я встала у его плеча и посмотрела за ворота, где уже растаял стук копыт.

– Он ведь не блефует? – спросила я, не надеясь на положительный ответ.

– Не блефует, – глухо отозвался Генри, не поворачивая головы. – Две недели. Мы можем попытаться перевезти лошадей… куда-нибудь. Но он дотянется и туда. Весь этот город – его большая гостиная.

Я посмотрела на постройки, которые мы методично день за днем отвоевывали у нищеты, и в моей голове само собой оформилось решение.

– Значит, нужно перестать арендовать чужое, – сказала я. – Нам нужна своя земля, Генри. Место, которое нельзя будет перекупить или отобрать.