Глава 9. Удушливая забота

Жанетт

Утро в поместье Сент-Клэр началось с переполоха, масштабы которого напоминали подготовку к вражеской осаде. Причиной тому послужил плотный конверт с тисненым гербом, доставленный посыльным на рассвете. Маркиз Ричард Данбар, недавно купивший соседние угодья, извещал графа о своем намерении нанести визит вежливости уже завтра к послеобеденному чаю. А поскольку, по слухам, лорд Данбар был баснословно богат, хорош собой и, что самое главное, абсолютно свободен, женская половина нашего дома мгновенно потеряла покой.

Для мачехи этот визит стал настоящим вызовом. Пристроить падчерицу за наследника герцога — это лишь половина успеха. Теперь она намеревалась сорвать джекпот и выдать родную дочь за маркиза.

После завтрака нас с Флорианой загнали в малую гостиную, которая сейчас больше походила на зону, по которой прошелся мощный ураган. Повсюду на креслах и диванах громоздились платья, извлеченные из сундуков и гардеробных. Поскольку счета от столичных модисток отец давно запретил оплачивать, графиня приказала горничным срочно освежить старые наряды: перешить кружева, заменить выцветшие ленты и отпарить воланы.

Флориана порхала перед огромным зеркалом-псише, прикладывая к груди то нежно-персиковое, то небесно-голубое платье.

Я же сидела в самом дальнем углу дивана, испытывая к происходящему по настоящему искреннее, глубокое равнодушие.

В голове выстраивалась тактическая схема грядущего чаепития. Поскольку лорд Рокуэлл гостил в соседнем поместье, было очевидно, что маркиз Данбар вряд ли нанесет этот визит вежливости в одиночестве. А раз в нашей гостиной появится еще один молодой аристократ, мачеха с Флорианой немедленно развернут все свои орудия в сторону новой, более свежей цели. Генри окажется временно предоставлен самому себе.

Это был идеальный момент.

По строгим правилам приличия я не могла уединиться с женихом в закрытом кабинете или уйти с ним на дальние аллеи парка без компаньонки — подобная вольность обернулась бы грандиозным скандалом. Но в суматохе гостиной, пока все будут увлеченно щебетать вокруг Данбара, я вполне смогу отвести Генри к окну или в смежную оранжерею, оставаясь на виду у семьи, но вне пределов слышимости.

Мне нужно было лишь выглядеть максимально невзрачно, чтобы Генри окончательно утвердился в мысли о моей полнейшей непригодности для роли его жены. Пусть Флориана на моем фоне блистает так ослепительно, как только сможет. Чем разительнее окажется контраст между цветущей младшей сестрой и унылой, блеклой невестой, тем острее лорд Рокуэлл почувствует абсурдность нашего союза. А значит, тем охотнее и быстрее он согласится выслушать мое деловое предложение о его расторжении.

Поэтому, когда горничная робко приблизилась ко мне, я, почти не глядя, вытянула из стопки глухое, темно-коричневое шерстяное платье без единой отделки.

— Я надену это, — произнесла я.

Визг Флорианы заставил меня поморщиться.

— Нэтти, ты смеешься?! — младшая сестра подлетела ко мне, в ужасе глядя на выбранный наряд. — Ты же в этом будешь похожа на престарелую гувернантку! Лорд Генри и так при всех указал на твою болезненность и бледность на прошлом обеде. Неужели в тебе нет ни капли гордости? Тебе нужно хотя бы попытаться подчеркнуть свои достоинства, добавить румян, приколоть яркую ленту!

Она потянулась к креслу и выхватила оттуда глубокий, насыщенно-изумрудный бархат.

— Вот! Посмотри, этот цвет сделает твои глаза ярче, а кожу...

— Оставь сестру в покое, Флориана, — мягкий, воркующий голос мачехи прервал ее на полуслове.

Графиня подошла ближе, элегантно забрала из рук дочери изумрудное платье и с легкой, почти сочувствующей улыбкой посмотрела на меня.

— Жанетт права. Этот изумрудный слишком агрессивен. Он подавит ее мягкие, неброские черты, выставит напоказ угловатость. Твоей сестре, милая, идут вещи... неприметные. Тихие. Яркие краски требуют особой живости, которой Жанетт, увы, лишена. Коричневый — прекрасный, безопасный выбор.

Ее слова звучали ласково. Ни капли открытой злобы, лишь вежливая забота.

И именно от этой «заботы» мое тело вдруг прошибла холодная, предательская дрожь.

Спина, которую я с таким трудом приучала держаться ровно, помимо моей воли начала сгибаться. Плечи поползли вперед, подбородок рефлекторно опустился, а руки сами собой скрестились на животе. Тело пыталось сжаться, стать меньше.

В нос ударил тонкий запах лавандовой воды. Мне восемь лет. В доме праздник. Я стою посреди комнаты, зачарованно сжимая в руках широкую, блестящую алую ленту, которую мне принесла старая няня. Я хочу повязать ее на пояс, хочу быть красивой, чтобы гости посмотрели на меня. Но теплые руки мачехи мягко, неумолимо высвобождают ленту из моих пальцев.

— Этот цвет слишком резкий для тебя, Жанетт. Он делает твое личико совсем прозрачным и болезненным, — ласково, с искренним участием вздыхает она, передавая алую шелковую красоту гувернантке трехлетней Флорианы. — Посмотри, как чудесно он подчеркнет румянец маленькой Фло. А тебе мы повяжем вот эту, дымчато-серую. Она такая же тихая и спокойная, как ты сама. Броские цвета тебя только портят.

Воспоминание накатило так ясно, что у меня перехватило дыхание.

Она никогда не проявляла к Жанетт агрессии, не запирала ее в чулане. Она просто год за годом, раз за разом забирала у нее всё сочное и выразительное, заменяя на блеклое и невзрачное, а потом ласково убеждала девочку, что так для нее будет лучше. И маленькая Жанетт поверила. Она начала физически сутулиться, чтобы соответствовать этому «тихому и спокойному» образу, и добровольно ушла в тень, став удобным фоном для сияющей сестры.

Я сделала глубокий вдох. Воздух со свистом наполнил легкие, нехотя раздвигая стянутые спазмом ребра. Распрямила позвоночник. Лопатки сошлись вместе, подбородок вздернулся вверх. Выпрямившись, я оказалась на полголовы выше графини и прямо, не мигая, посмотрела в ее светлые глаза.

— Вы совершенно правы, мадам, — мой голос прозвучал спокойно, с легкой, прохладной иронией, от которой мачеха слегка напряглась. — Этот цвет действительно идеален. На таком унылом, фоне прелесть Флорианы засияет для лорда Данбара еще ослепительнее.

Графиня растерянно моргнула, сбитая с толку. Это были почти ее собственные слова — те самые, которыми она всю жизнь загоняла падчерицу в угол. Но сейчас они звучали не как жалоба сломленной жертвы, а как сухой, математический вывод.

Я едва заметно усмехнулась одними уголками губ, глядя на нее сверху вниз.