Глава 12

После утреннего занятия я выползла из кабинета Оболенского с головной болью. Сегодня он особенно усердствовал, заставляя удерживать ментальный щит против грубого давления. Каждая его атака напоминала удар молота по тонкому фарфору. Мне удалось выстоять только ценой невероятного напряжения.

— Ты неплохо держалась, Александра, — расщедрился канцлер на скупую похвалу. — Но запомни, что в настоящем бою враг не будет ждать, пока ты сосредоточишься и выстроишь щит. Он должен стать продолжением тебя, таким же естественным, как дыхание.

— Стараюсь, Ваша Светлость, — вымученно улыбнулась.

— Стараний недостаточно! Важен результат. Свободна, можешь идти, — отпустил небрежным жестом.

Я еле доползла до комнаты и рухнула на кровать, не раздеваясь. Миланья заохала, захлопотала вокруг, создавая суету. Но я отослала ее, желая просто полежать в тишине, чтобы никто не пытался влезть мне в голову.

Пара часов отдыха пошли на пользу. После полудня, когда солнце озолотило верхушки лип в императорском парке, я отправилась на прогулку в компании Софьи Андреевны и ее свиты. В воздухе витал тонкий аромат цветущих деревьев и свежескошенной травы. Звонкое щебетание птиц создавало иллюзию абсолютного покоя.

Двигаясь вслед за императрицей. Я лишь краем уха слушала разговоры фрейлин и не испытывала ни малейшего желания поддерживать беседу. Даже Софья Андреевна обратила на это внимание.

— Александра, вы сегодня непривычно молчаливы. Неужели уроки Владимира Андреевича совсем лишили вас сил?

— Просто наслаждаюсь прекрасным видами парка, Ваше Величество. После каменных стен дворца здесь кажется, что сама жизнь течет иначе.

— Вы совершенно правы, Сашенька, — императрица понимающе кивнула. — Природа — лучший лекарь для души.

Приблизившись к развилке, где тропинка уходила к тенистому водоему, я намеренно замедлилась, делая вид, что поправляю застежку на туфле.

Придворные дамы, увлеченные сплетнями по поводу предстоящего бала, проследовали мимо, не обратив на меня внимания. Императрица как раз отвлеклась на графиню Орлову, обсуждая новую породу гончих. Выждав момент, когда подолы шелковых платьев скрылись за поворотом, я выпрямилась и торопливым шагом направилась к пруду.

Возле старого каменного грота меня ожидала баронесса Ильина. Женщина куталась в теплую шаль и тревожно оглядывалась по сторонам. Заметив меня, она порывисто устремилась навстречу, протягивая руки. В ее глазах сквозила такая печаль, что мне на мгновение стало не по себе.

— Вы пришли, — прошептала она дрогнувшим голосом. — Я боялась, что канцлер не позволит вам сделать и шага в сторону.

— Я нашла способ, баронесса. Но у меня мало времени, — посмотрела на нее вопросительно. — Вы писали, что у вас есть вещь моей матери.

— Когда-то мы с Евгенией были очень дружны. Она доверяла мне и незадолго до кончины передала это, — сунула мне в руки тяжелый бархатный мешочек. — Женя просила сохранить его для вас и передать, как только появится возможность.

— А почему вы не сделали этого раньше? — вес мешочка оказался довольно ощутимым. — Что там?

— Откройте, когда останетесь одна. И, умоляю, никому ни слова! Ни императрице, ни… Особенно ему. У него повсюду глаза и уши, — прошептала она так испуганно, что я сразу догадалась, о ком идет речь.

Я не успела даже поблагодарить баронессу, как она развернулась и побежала прочь, растворяясь среди зелени парковых дорожек. Любопытство оказалось сильнее осторожности, мне захотелось немедленно увидеть, что находится внутри.

Оглядевшись в поисках безопасного места, я протиснулась в гущу кустов, где ветви ивы образовали подобие зеленого шатра. Дрожащими пальцами я развязала шелковый шнурок и вытряхнула содержимое мешочка на ладонь. Внутри лежала красивая золотая брошь, выполненная в форме двух переплетенных лилий. Тонкие лепестки цветов были усыпаны мелкими бриллиантами, а листочки сверкали чистейшими изумрудами.

Стоила подобная вещь целое состояние. Но главная ее ценность заключалась в том, что она сохранила память прежней хозяйки. И я не стала ждать ни минуты, чтобы узнать, что именно она скрывала. Стянув кольцо с мизинца, прикоснулась к прохладному металлу. Мир вокруг привычно поплыл, окружая мое сознание водоворотом чужих эмоций, запахов и звуков.

Первая картинка окунула меня в атмосферу безоблачного счастья и радости. Я увидела молодую девушку с золотистыми локонами и большими серыми глазами. Она кружилась в бальном зале в воздушном платье из зеленого шелка, а эта брошь украшала ее корсаж.

Евгении едва исполнилось восемнадцать, и она впервые попала на бал дебютанток. Весь мир казался ей бесконечно прекрасным и полным надежд. Она ловила на себе восхищенные взгляды мужчин и сияла ослепительной улыбкой, которая ей удивительно шла. Среди кавалеров, пригласивших ее на танец, были многие знатные личности. В том числе молодой Владимир Оболенский, высокий и статный, смотревший на нее таким взглядом, что ей становилось жарко.

— Евгения Владимировна, — он коснулся горячими губами кончиков ее пальцев, при этом, не сводя с девушки жадного взгляда. — Вы затмили сегодня всех петербургских красавиц.

— Благодарю, князь, — смущенно ответила она. — Вы, должно быть, преувеличиваете.

Видение сменилось, перекидывая меня в уединенную беседку Летнего сада, освещенную лунным светом. Юная Евгения Разумовская прижималась к статному мужчине, в котором я без труда узнала Оболенского. Он смотрел на девушку с расчетливой страстью опытного хищника, загоняющего жертву в ловушку.

— Владимир, вы пришли! — Евгения бросилась ему навстречу, сияя влюбленным взглядом. — У меня для вас новость…

— Тсс, — он мягко отстранился, прижимая палец к ее губам. — Евгения, послушай меня. Я позаботился о твоем будущем: через две недели ты выходишь замуж за Георга Витте. Он влюблен и мечтает о союзе с тобой. Этот брак обеспечит тебе положение в обществе, заткнет рты недоброжелателям, а также гарантирует преданность человека, который мне очень нужен.

Евгения отшатнулась от мужчины. Ее счастливый взгляд сменился непониманием, смешанный с ужасом. Идеальный мир, построенный на любви и доверии к этому человеку, рухнул в одно мгновение. Она хватала ртом воздух, силясь вздохнуть, и не могла справиться с болью, разбивающую ей сердце.

Девушка остро осознала, что новость, которую она так хотела ему рассказать, уже ничего не изменит. Он предал ее, цинично воспользовался доверием и неопытностью, чтобы потом передать другому мужчине, как ценный трофей.

— Завтра твой отец объявит о помолвке. Вопрос уже решен.

— Но я люблю тебя! — вскрикнула она, заливаясь слезами. — Я не хочу замуж за Георга! Как же наши чувства? Наша любовь? Я ведь принадлежу тебе душой и телом!

— Ты принадлежишь меня только потому, что я так захотел, — Оболенский подошел ближе и коснулся лба несчастной. — Ты была прекрасным украшением этого сезона. Моей игрушкой, если хочешь. Но теперь у тебя появилась возможность сослужить мне отличную службу. Ты выйдешь замуж за Георга Витте, станешь верной женой и будешь каждый год исправно рожать ему детишек.

— Ты с ума сошел! Я никогда не соглашусь! Я все расскажу отцу!

— Расскажешь? — Оболенский цинично расхохотался. — О чем? О своем грехопадении? Не смеши! Общество отринет тебя и с радостью втопчет в грязь все твое благородное семейство. И тогда твоей участью станет всеобщее презрение и в лучшем случае — монастырь. Ну же, Евгения, хватит витать в облаках! Пора взрослеть. Твои чувства ко мне лишь результат небольшого магического внушения. Настало время вернуть тебя в реальность.

Оболенский щелкнул пальцами, полыхнув фиолетовым пламенем в глазах, и бедная Евгения вскрикнула от боли. Пелена восторженной влюбленности сошла на нет, открывая неприглядную действительность. Князь цинично ухаживал за ней, распаляя ее чувства целенаправленным магическим воздействием. Его вела лишь жажда обладания, страсть и холодный расчет. Любви никогда не было.

— Нет… — простонала девушка, оседая на мраморный пол беседки. — Пожалуйста, нет. Володя…

Я даже сквозь прошедшее года почувствовала, как внутри нее что-то умирает, ломается навсегда.

— Да, — безжалостно добил Оболенский. — Ты мне надоела. Радуйся уже тому, что ты можешь быть полезна. Мне крайне важна лояльность Георга Витте и его голос в Совете. Будь умницей и забудь обо мне. Если хочешь, могу в этом помочь. Ты полюбишь будущего мужа так же, как полюбила меня, станешь образцовой женой. Но только попробуй открыть свой рот… Подумай, что в первую очередь ты покроешь позором своего папашу. А у него слабое сердце. И потом, ты ведь можешь случайно споткнуться, упасть с лестницы и сломать себе шею.

— Какое же ты чудовище! — прошептала Евгения, невольно прикрывая руками живот.

— Я — политик, дорогая. А ты просто подарила мне несколько приятных минут. Не думала же ты всерьез, что я женюсь на тебе?

В следующих картинках замелькали короткие обрывочные сцены пышной свадьбы, отрешенное лицо Евгении под фатой, роды, первый крик младенца — девочки с пшеничными волосами. И отчаянный взгляд матери, которая пыталась разглядеть в ребенке черты ее настоящего отца.

Вывалившись из видения, я согнулась пополам, задыхаясь так, будто пробежала стометровку. Брошь выскользнула из ослабевших пальцев и упала в траву. Голова гудела от чужой боли и правды. Соприкосновение со старыми тайнами канцлера отдавалось затягиванием удавки на шее. Но у меня в голове не укладывалось:

Князь Оболенский — биологический отец Александры Витте!

Одна только мысль об этом приводила в ужас. Канцлер безжалостно уничтожал всех, с кем соприкасался. Он цинично использовал мать Александры, удовлетворив похоть, а затем избавился от надоевшей любовницы, выдав замуж за Георга Витте. И с той же холодной расчетливостью обрек Александру на смерть, подстроив обвинение в заговоре.

Желудок не выдержал такого испытания и выплеснул обед под ближайший куст. Слезы обиды и горечи потекли по щекам, а сердце сжалось от невыносимой боли.

Так, вот от кого Евгения прятала уникальные способности дочери! Вот, почему старалась всеми силами скрыть ее необычный дар! Оставалось только гадать, какой мастер изготовил кольцо, блокирующее способности.

Но я все равно попала в поле зрения монстра, который впился в меня клещом, намереваясь использовать в своих грязных политических играх.

Интересно, догадался ли Оболенский, что Евгения забеременела от него? Она ведь так и не успела ему ничего рассказать. Сложилась бы судьба Александры иначе, узнай он правду о ее рождении?

Нет! — это уже не важно. — Не желаю иметь с этим монстром ничего общего! Он никогда не узнает…

Собрав волю в кулак, я утерла кулаком жгучие слезы. Подобрала брошь в траве и сунула ее в бархатный мешочек, который спрятала за корсажем. Кольцо надела на палец, приглушая эмоции и погружаясь в благословенную тишину.

Я глубоко вздохнула несколько раз, пытаясь успокоить учащенное сердцебиение. Теперь бы не выдать себя, не обмолвиться в разговоре с канцлером, не показать императрице, что я чем-то расстроена. Эта чуткая женщина сразу ощутит перемены в моем настроении.

— Александра! Где вы? — словно в подтверждении моих опасений, издали донесся тревожный голос Софьи Андреевны.

Мне необходимо было вернуться и вести себя, как ни в чем ни бывало. Как же хотелось сбежать отсюда подальше, не видеть больше лицемерных придворных, не улыбаться, когда на душе кошки скребут, и не встречаться с ненавистным канцлером.

Дав себе еще пару минут на то, чтобы успокоиться, я вынырнула из-под ветвей ивы на узкую тропинку, ведущую к центру парка. Я едва прошла десяток шагов, когда в кустах совсем рядом раздался подозрительный шорох.

— Кто здесь? — не успела обернуться, когда мне зажали рот рукой, накинули на голову пыльный мешок, а руки стянули за спиной шелковым шнурком.

Затем чьи-то стальные руки обхватили меня поперек талии и вздернули в воздух. Я взбрыкнула, пытаясь освободиться и позвать на помощь. Но слабый вскрик заглушили, заткнув рот несвежим платком и превращая мой яростный протест в жалкое мычание.

— Попалась, птичка, — прохрипел над ухом незнакомый голос.

Дальше меня закинули на плечо, как мешок с мукой, и куда-то быстро понесли. Каждый шаг похитителя отдавался болезненными толчками в животе. Вдобавок, удавка Оболенского отчего-то сдавила шею так, что перед глазами поплыли багровые пятна.

Я извивалась ужом, пытаясь вырваться из рук похитителя, но он лишь крепче впивался пальцами в бедро, не обращая внимания на бесполезные попытки сопротивления. Меня дважды передавали с рук на руки, меняя одно костлявое плечо на другое. Бежали вместе со мной бегом, продирались через кусты, которые хлестали по моей спине и щиколоткам, и крались тихими шагами мимо стражи. В такие моменты вокруг нас возникал непроницаемый купол тишины.

Вскоре меня зашвырнули в карету, прямо на пол, и лошади сразу пустились вскачь. Я пережила несколько неприятных минут, прежде чем похитители сжалились и усадили меня на мягкое сиденье. Но это не принесло облегчения. Экипаж мчался во весь опор, его резко заносило на поворотах, а меня мотало из стороны в сторону. Я больно ударялась об стенку кареты или же впечатывалась в тело похитителя, облаченного в твердый доспех.

Мы наверняка уже покинули дворец и теперь петляли по улочкам Петербурга. Я думала только о том, что мое отсутствие должны были уже заметить и организовать поиски. Но надежда, что люди императора найдут меня прежде, чем мы покинем город, таяла с каждой секундой.

Сердце заколотилось, как бешеное, когда экипаж резко затормозил, а меня вытащили наружу, как тряпичную куклу. Снова оторвали от земли, закинув на плечо. Дальше раздалось гулкое бряцанье тяжелых сапог по деревянным сходням.

В нос ударили запахи тины и большой воды, подтверждая худшие опасения. Меня грубо швырнули на дно лодки, выбивая остатки воздуха из легких. Сразу же послышались тихие всплески весел и крики чаек вдалеке.

Плыли мы около получаса, после чего лодка ударилась о борт крупного судна. Меня обвязали веревками и подняли на палубу. Едва я обрела устойчивость, как мешок с головы сорвали резким движением.

Я на мгновение прищурилась, ослепленная ярким полуденным солнцем, а затем увидела мачты, паруса и лица османских матросов, которые таращились на меня с пугающим любопытством.

Крупный мужчина в красной феске, шароварах и рубахе с распахнутым воротом, подхватил меня под локоть и протащил через палубу, втолкнув в просторную каюту. Он перерезал веревки, освобождая руки.

В роскошно обставленной комнате меня дожидался Мехмед-бей, вальяжно развалившись в глубоком кресле и попыхивая трубкой.

— Добро пожаловать на борт «Махд-и-Зафера», Александра, — хищно улыбнулся посол, выпуская облако ароматного дыма. — Прошу прощения за столь варварский способ приглашения. Но северный император слишком ревниво оберегал свое сокровище и недостаточно хорошо с этим справился. Теперь ты в моей власти. Поверь, в Стамбуле твоему дару найдется куда более достойное применение. Ты станешь глазами моего султана, живым зеркалом, в котором отразятся все тайны мира.

Я растерла затекшие запястья, после чего вытащила кляп изо рта, ощущая, как челюсти сводит от боли.

— Встаньте в очередь, господин посол, — просипела, игнорируя дрожь в коленях. — Желающих заполучить власть надо мной в этом городе столько, что вам не дадут даже выйти из порта. Вы действительно верите, что князь Оболенский или даже сам император позволили так запросто похитить меня?

— Мой корабль уже миновал Исаакиевский мост, — рассмеялся Мехмед-бей, источая безнаказанно уверенность хищника, загнавшего добычу в угол. — Мы идем налегке, так что без проблем минуем фарватер, а дальше от поисковых заклинаний судно скроет магическая завеса. Пока твоей пропажи хватятся во дворце, мы уже будем на полпути к Стамбулу!