Чертов кошмар
Он - чертов кошмар!
Или это были грезы? Что за странная муть всю ночь лезла... Вечность.
Просыпаюсь - а может в сознание после обморока прихожу - с ощущением, что хорошо как-то мне, и, одновременно, странно. Пить хочется. Жарко... но, в то же время, прохладно. Ворочаюсь, пытаясь понять, где я, что я и что со мной.
Как засыпала вчера вообще не помню.
Весь день чувствовала себя отвратительно. Знобило, голова кружилась. Переохладилась, и это результат. Поэтому не хотела показывать никому.
Ну что я за помощница такая, которая по собственной глупости заболела и не может выполнять своих обязанностей, когда в доме столько народа?
Поэтому тихонько пила горячий чай и делала, что должна. И в комнату свою вечером пришла… тоже не помню, зачем. Наверное, была мысль посидеть немного перед последним рывком. А дальше - темнота бредовая.
Что было-то?
Глаз не открывая пытаюсь повернуться. Мне что-то мешает. Нос, губы, все лицо в голую кожу утыкаются. Теплую и одуряюще пахнущую…
Пить не хочется больше. Во рту столько слюны теперь, будто я самое любимое блюдо перед собой унюхала после недельной голодовки. А в голове просто взрыв из эмоций и панических мыслей. Потому что если никто надо мной не подшутил и не подложил какого-то голого мужика, то это может быть только Поздняков.
Тот есть я в кровати... гипотетически своей. А рядом он... вообще-то начальник. Голый?
Что было-то?! И почему я не помню ничего? Ведь если было бы… я бы запомнила! Уж в этом уверена…
К тому же я одета... шевелюсь снова, убеждаясь, что на мне пижама.
Над ухом недовольно ворчат, жестким захватом притягивают и по-хозяйски ногу закидывают.
Ох. Поздняков. Его ворчание я наверное из сотни определю. И запах. Задохнусь ведь... Не в том смысле, что мне физически не хватит воздуха. Но я настолько ошеломлена близостью мужчины, что не могу ни шевелиться, ни дышать, ни действовать. Мне одно хочется - стать сахарным облаком, которое вокруг него обернется, облепит всего и сладостью пропитает… впрочем, таким облаком я себя и чувствую. Прямо сейчас.
Глаза открываю, а то сил нет на пределе морока терпеть, когда все чувства и ощущения вдвое, а то и втрое сильнее.
В спальне уже светло - в доме ведь повсюду огромные окна, светлеет вместе с солнцем, а не как в городе. Поздняковская грудь и плечо во всем их гладком великолепии предстают. И подбородок с твердыми углами челюсти, щетиной покрытый.
Мой же подбородок и щека упираются в горячую со сна кожу. Отодвигаюсь осторожно, пытаясь осознать масштаб бедствия, но это ошибочное движение, за которое я тут же наказана. Он как-то ловко переворачивается и меня под себя подминает. Во сне. Глаза закрыты, а руки на инстинктах действуют… как и губы, задевающие мое ухо…
Черт!
И в живот мне упирается явно не колено.
Поздняков и дальше спит - дыхание глубокое и ровное - но снится ему, похоже, что-то конкретное. А меня обдает то волной возбуждения, потому что он беспорядочно меня поглаживать начинает и сжимать в разных местах. То паники, потому что понимаю - проснется ведь. Осознает, что я - это я, разозлится.
Почему разозлится я для себя не могу сформулировать. Чувствую так. И все остальное чувствую - его член, который уже недвусмысленно таранит меня через одежду. Мурашки, когда шею зубами прихватывает. Испарину на затылке, где волосы сжимает мужская рука…
Я наверное все еще брежу, но мне не хочется останавливать его. Между ног горит и тянет, соски болезненно трутся о мягкую, казалось бы, ткань, а тяжесть его тела, вжимающего меня в матрас, такая правильная и совершенная... Мне хочется чтобы он продолжил. Чтобы стянул с меня штаны и вошел. Взял уверенно и напористо. И, желательно, во сне. И я бы тогда сделала вид, что сплю.
Но это невозможно. Рано или поздно он проснется, и уж лучше мне сделать это первой. Потому что сейчас я еще справляюсь с собой - плохо, но справляюсь. Но точно не выдержу, когда он отпрянет, осознав, кто перед ним.
- Подожди… те, - шепчу хрипло и плечи литые отталкиваю. У него есть спортзал небольшой. Не заходила туда никогда, но через день Поздняков там “отдыхает”. Результат закономерен - у писателя совсем не писательская фигура. Кажется, если бы не его стояк, которые мешает окончательно прижаться ко мне, на мне бы все кубики пресса отпечатались. - Стойте… остановитесь… Влад Матвеевич!
Ой. Последнее громко получается и очень действенно. Долю секунды я еще чувствую его на себе - и вот свободна.
Фиговая такая свобода…
Поздняков приподнимается на руках, потом рывком садится и смотрит на меня сонными глазами. На мешанину из одеял вокруг. Хмурится и комнату разглядывает с некоторым недоумением, будто и сам не помнит, почему он здесь.
А я ведь надеялась, что мне объяснит. Или не хочу объяснений?
Надо бы еще что-нибудь сказать. Например, “Доброе утро”. Что-то приличное, короче… Или смутиться, отвернуться. Разгневаться, типа, что здесь происходит... Но я как придурочная не могу отлепить взгляда от его торса. Он не крупный, не перекаченный, но очень пропорциональный и жесткий весь. Мышцы не бугрятся, а как стальные тросы под кожей перевиты. И кубики… ох. Есть.
Я понимаю, что если немедленно не закрою глаза, то подползу и просто лизну его живот. И ниже. Потому что хоть Поздняков и в мягких спортивных штанах, это ничуть не мешает мне разглядеть что совсем недавно со мной соприкасалось…
Разглядывание не больше секунды заняло. А картинка эта будет мучать теперь неделями, знаю. И если не скажу сейчас чего… он же ляпнет в своей манере, а мне потом это переваривать. Потому веки опускаю, в одеяло вцепляюсь, чтобы перестало так штормить, и спрашиваю тихонько:
- Что произошло вчера? Не помню ничего...
На вчерашний день фокус перевожу. Намеренно. Потому что если он спросит или поделится мнением, что происходило сегодня - со стыда сгорю.
По движению воздуха понимаю - встал с кровати. Бросаю взгляд - всего один! честно! - на его спину и сползшие на бедра штаны. И сжимаюсь немного, когда слышу недовольное:
- Произошло то, что одна девица, которая не думает о последствиях зимних прогулок или о том, что нельзя переносить болезнь на ногах, просто отключилась вечером.
- О… - прикусила губу. - Я смутно помню, что мне плохо было и знобило…
- А сейчас как себя чувствуешь? - он поворачивается ко мне, и я снова отвожу взгляд. Неужели опять смотрела? Это случайность!
Не от смущения прячусь, хотя того немало. А чтобы перестать облизываться на него.
- Нормально, - говорю с некоторым удивлением, - Голова только тяжелая…
- Значит таблетки и чай помогли.
- Вы поили меня чаем и таблетками? - как я ни стараюсь, голос пресекается. Потому что...
- Тебе проще представить, что я развлекаюсь с бесчувственными телами, чем то, что я могу проявить участие? Или что не рискну оставить тебя одну в таком состоянии?
Если честно, то да. Но я вряд ли скажу это. Потому что слышу нотку раздраженного возмущения. И к смущению прибавляется стыд за мои мысли. А мужчина продолжает:
- Тебе следует научиться получать, Искра.
Киваю. Хотя смысл фразы мне не до конца понятен.
- Я сейчас утреннюю порцию принесу, а ты пока…
- Да я в порядке! - спешно вскакиваю с кровати, но как только ступни становятся на прохладный пол, понимаю, насколько переоценила свое состояние. Голова начинает резко кружиться, колени подгибаются, и я чуть ли не лицом вниз падаю на кровать.
Поздняков не спешит ко мне на помощь, нацепив плащ супер-героя. Напротив, смотрит прищурившись. С насмешливым исследовательским интересом. Дает возможность до конца осознать мою недальновидность.
- Убедилась? - задирает одну бровь. - Сегодня отдыхаешь. Завтра - посмотрим.
- Но я же должна сделать для вас...
Вздыхает раздраженно:
- Вместо выходного.
Киваю.
А когда он выходит, встаю таки. Осторожно. И в ванную ползу. Во-первых, потому что уже не могу игнорировать физиологию. Во-вторых, не мешало бы зубы почистить.
В зеркало смотрю и стону про себя. Там отражается что-то настолько бледное и одутловатое, еще и с гнездом на голове, что на месте Позднякова я бы сразу сбежала. Вот уж точно, вряд ли он польстился бы на такое “чудо” наяву.
Умываюсь и расчесываюсь, но в душ не рискую - не в моем состоянии это делать. В спальню возвращаюсь и решаю таки переодеться. У меня есть еще футболка широкая и почти пижамные штаны…
Поверх белья в комоде лежат мои комплекты, отвоеванные у самой себя. Смотрю на них какое-то время и так обидно становится. Что ни разу они не сработали. Не пригодились…
Черт, о чем я думаю? Я же не для того купила, чтобы Позднякова соблазнять! Хотя он их, похоже, видел уже. Пижама-то здесь лежала… Это хорошо или плохо?
И опять не о том думаю.
Переодеваюсь, кое-как постель расправляю. Валюсь на нее от накатившей усталости. Вовремя - Поздняков приходит. В костюме. С подносом, на котором стоит чашка, чайник, подсушенные тосты, еще что-то в коробочках - таблетки наверное.
И если есть более сексуальное зрелище, чем Поздняков-полуголый в моей кровати и Поздняков-погруженный в работу над книгой, то это оно.
Теперь и эта картинка отпечатается в голове. Вместе с кубиками и утробным вздохом, когда он меня под себя подмял. Утро, мягкий свет, заснеженные деревья за окном. И он, принесший мне завтрак. С таким видом, будто ничего такого в этом нет… Да и вообще, не с его характером можно подумать, что это как-то неправильно. У Влада любое действие, любой жест пропитаны такой уверенностью в себе, что даже в откровенно клоунском наряде, в какой-нибудь откровенно идиотской ситуации он будет смотреться королем.
Ничего такого… Всё такое!
Потому что ни разу в моей жизни мне не подавали завтрак в постель. Даже если я болела.
- Тебе снова плохо? Почему лицо сморщилось?
Встряхиваюсь. Выкручиваюсь:
- Нет. Просто… Неудобно за вот это все, - обвожу рукой комнату, подразумевая и ситуацию, и мою болезнь.
Смотрит на меня тяжелым взглядом. Поднос ставит мне на колени и бросает короткое:
- Отработаешь. И вставать не смей - не хочу, чтобы все то, что я делал насмарку оказалось.
- Я могу и лежа что-то поделать… - начинаю несмело, но меня опять прерывают. Чувствую, что его ситуация раздражает, и все жду, когда это раздражение на меня прольется, но ничего такого не происходит. Так же коротко сообщает:
- Обойдусь.
И выходит.
***
В книгах лучше себя видно, чем в зеркале или других людях.
День я провожу в их компании. Засыпаю иногда, просыпаюсь. Берусь за роскошные экземпляры - в библиотеке Позднякова если не коллекционные, то самые дорогостоящие тома.
Я не могу не читать. Нейронаука утверждает, что чтение полезно: описания, метафоры и эмоциональные диалоги стимулируют разные отделы нашего мозга. Не буду спорить с учеными, но не затем я книги открываю. А потому что в них мои возможности почти безграничны.
Я проживаю разные жизни, разные роли, в разных странах и временах. И понимаю себя лучше.
Мои обычные дни и голова захвачены эмоциями, даже когда не показываю их - а осмыслить так точно не могу. А вымышленная реальность, в которую полностью погружаюсь даже, отлично демонстрирует и меня саму, и чувства мои, проблемы. Зря Поздняков думает, что я внутренних демонов своих не знаю. Я хорошо с ними знакома - просто дальше не иду.
Чаще всего захлопываю обложку и откладываю в сторону.
А еще меня будоражит в книгах ощущение, что я с их авторами знакомлюсь так. Много-много людей теперь знаю, которых никогда в моем реальном окружении не было и не будет. И которые лучше, чем реальные, “слышат” меня и “понимают”.
Может это такая писательская особенность? Поздняков ведь тоже будто понимает. Лучше, чем я сама.
Он больше ко мне не заходит. Сегодня уборка дома, и помощнице по хозяйству, похоже, вменили в обязанность еще и обо мне позаботиться. Она дважды еду приносит и убирает грязную посуду. И хорошо. Если бы Поздняков этим опять занялся, я бы точно не выдержала - уехала к себе болеть. Да, я часто чувствую себя виноватой с ним. И вряд ли ему приятно находиться с таким человеком, рядом с которым он будто хуже, чем есть.
Выздоровела за день. Ну, почти. Во всяком случае на следующее утро единственное, что напоминает о моем состоянии - слабость.
Я и не собираюсь напрягаться.
Поздняков появляется на кухне в обычное время. Смотрит недовольно - но я же держусь на ногах, не падаю. И завтрак приготовила, накрыла, кофейник наполнила, как он любит. Пользу приношу, да.
Хмурится, но не комментирует никак. Правда и заданий на день не спешит давать, как обычно за завтраком делает. Более того, берет чашку кофе и кивает на место напротив:
- Присаживайся.
- З-зачем?
- Составить мне компанию. И чашку для себя возьми. Что смотришь так? Мы с тобой в одной кровати спали, вряд ли твою репутацию испортит совместный завтрак.
Соглашаюсь в некоторой прострации. Беру чашку, себе напиток тоже наливаю. Я привыкла есть до или после него, но так вот мы садимся впервые.
Молчим.
Я жую тост, надеясь, что не чавкаю громко. А он думает о чем-то. И спрашивает вдруг:
- Хотела стать писателем когда-нибудь?
Вздрагиваю. И головой мотаю отрицательно:
- Я слишком много хороших книг прочитала, чтобы не пожалеть будущих читателей моей “нетленки”.
Хмыкнул.
- Но если бы писала - в каком жанре?
- Детектив, наверное. Или фантастику, - говорю неуверенно. И сильнее смущаюсь, - По которому потом фильм бы сняли. Мне нравится видеть, что я сделала. Что-то про будущее написала бы и компьютеризированные способы расследования. И наказания.
- Как в “Особом мнении”?
- Там программа позволяет узнать о еще не совершенном преступлении, - воодушевляясь немного, улыбаюсь. Ну вот, доказательство, что он просто человек - кино смотрит, - Я бы сосредоточилась на судебных делах… Например, назначать срок в зависимости от того, насколько человек раскаялся.
- А если бы он притворился умело? - брови мужчины взлетают вверх. А я понимаю - раз задает уточняющие вопросы, значит интересно.
- Ну компьютеры смогли бы степень раскаяния определить с достаточной точностью.
- А она есть? Степень?
- Конечно, - говорю уже совсем свободно. Рядом с Поздняковым я часто кажусь себя совершенно косноязычной и глупой, но когда забываю об этом - вперед выходит и отличное образование, и опыт, начитанность, опять же, - Вот если он просто плачет и страдает, например, то это не по-настоящему. Потому что переживать легче, чем что-то делать. А настоящее раскаяние… - я остановилась, подбирая слова, - это когда он сам верит, что плохо поступил, искренне сожалеет и хочет наказать виновных, в том числе самого себя. Он поступок переосмысляет, берет на себя ответственность за его исправление. Ну и себя изменить хочет...
- То есть можно уже не нагружать его внешними обвинениями и наказанием, он сам справится с этим?
- Вроде того.
- Чувствуется христианская мораль.
- Не без того, - хихикнула, - Я же из русских немцев - может не у моих родителей, но у бабушки точно все держится на трех К.
- А на чем у тебя все держится, Ис-скр-ра?
Вздрагиваю и в чашку свою утыкаюсь. Удивительное дело, как в человеке может уживаться авторитарный эгоист, гений слова, желанный мужчина и вот это участливое внимание, с которым он будто подталкивает меня постоянно к каким-то важным выводам…
- Не знаю пока, - признаюсь, - Я ищу.
***
Елки в доме Позднякова все еще не было, несмотря на приближение Рождества.
Может потому, что Рождество католическое. Или потому, что елок вокруг полно. Или же не тот праздник, который хозяин дома празднует… Спрашивать я не стала. Если бы он хотел елку, украшения, девицу в костюме Санта-Клауса и всякие огоньки по периметру дома, давно бы сделал - точнее, мне поручил. А со своим представлением о прекрасном я точно лезть не буду.
Мы декабрьское Рождество праздновали. Бабушка и дедушка приучили. Собирались всей семьей, за праздничным столом, чтобы пожеланиями обменяться и пообщаться просто. Вместе пирог пекли и индейку делали, которая всегда у нас курицей становилась. И елка к этому моменту наряженная стояла, как у всех в России почти - чтобы до двадцать пятого поставить, а потом, как минимум, до Старого Нового года продержать.
Я и у себя дом украшала. Но не в этом году. В этом году у меня елки нигде нет - ни в моей квартире, ни в Виталиковой, ни в этом доме, который так и напрашивался на иллюминацию и европейские венки. Чтобы окончательно превратиться в сцену для голливудской зимней комедии.
- Ты же приедешь на праздник? - папа накануне звонит, но я вздыхаю только.
Нет у меня по плану выходного, а из-за внеплановой болезни и не должно быть. И мне грустно немного, что традицию нарушаю, но что поделать? Отпроситься? Вряд ли Поздняков запретит уезжать. Вот только воспоминания о предыдущей нашей семейной встрече еще сильны. И целиком осознавая, что я прикрываюсь своей работой, чтобы увильнуть от схожего "удовольствия", отвечаю:
- Не получится, пап. Конец года - сложный период…
- Да он там тебя эксплуатирует, как не знаю кого! Если не сказать, что хуже… - вскипает почти.
Но я на его тон внимание не обращаю, а вот на слова - очень даже.
- “Хуже” - это ты про что?
- Ну так Марьяна просветила нас, где ты и что ты, раз сама подробностей не рассказываешь.
- Погоди… Я и правда не понимаю. Кому я помогаю и как сюда попала я вам сразу сказала, что такого Марьяна еще могла сообщить, а? Она же не знакома даже ни с кем из этой сферы!
- Но это не значит, что она не узнала, что о писателе этом говорят! И с Виталием ты рассталась, мало ли что у тебя в голове творится, каких глупостей захочется сделать, когда ты так расстроена? Я всерьез обеспокоен, дочь. Ты там, непонятно где, да еще с человеком, чьи моральные принципы…
- Ты полагаешь, что меня в сексуальном рабстве тут держат? - брякаю, разозлившись, - Да что такое происходит, а? Уж мы-то всегда на одной волне были - но сначала вы меня дома разговорами доводите, расспросами и нравоучениями, а сейчас так и вовсе предполагаете, что я не больше эскортницы значу!
- Искра…
- Что, Искра? Проще Марьяне поверить, да? Или мне придумать какое расстройство? А ей лишь бы грязью меня облить? И вам всем - побольше гадостей сказать?
- Мы ведь из лучших побуждений…
- Которыми сам знаешь, куда дорога выстлана!
Я трубку кладу.
Обидно очень… Но закономерно. Наверное так всегда происходит, когда начинаешь границы выстраивать с близкими людьми, с которыми и границ-то раньше не было. Я знаю, что любят они меня, и я люблю - уж родителей-то и вовсе безусловно. Но что-то явно не так пошло в наших отношениях, и давно, раз они обесценивают все, что я делаю. И до сих пор маленькой девочкой меня считают, за которой присматривать надо.
Невольно выступившие слезы вытираю.
А на следующее утро пораньше встаю и пеку фигурное рождественское печенье. С имбирем. И запах такой сразу! На улицу иду, несколько веток срываю, чтобы в вазу поставить - для красоты. Я не озаботилась подарком для Позднякова заранее, но когда он приходит на завтрак, то видит и ветки эти, и печенье, и праздничную сервировку, которую я нашла в одном из шкафов.
- С Рождеством, - улыбаюсь.
Он меня тоже поздравляет. Кивком. И, похоже, печенье есть не будет.
Это тоже обидно. Может даже обидней, чем разговор с отцом. Я понимаю, что никогда он не будет из приличий поздравлять с тем, что не празднует или делать вид, что хочет попробовать то, что обычно не ест...
Ой, ладно, не понимаю.
Себе тоже кофе наливаю - несколько дней уже мы вместе завтракаем - и с каким-то мстительным удовольствием откусываю имбирному человечку голову.
И та едва не застревает у меня в горле, когда Поздняков сообщает:
- Задание на сегодня у тебя есть уже, а я в город на целый день. В шесть за тобой машина приедет.
- З-зачем?
- Пойдешь со мной на вечеринку.
Пытаюсь проглотить и непрожеванный кусок, и это неожиданное приглашение. Наверное у меня очень выразительно округленные глаза, потому что Поздняков комментирует со смешком:
- Мне нужна спутница - на такие мероприятия я предпочитаю ходить не один. Мне следует быстро кого-то найти или ты сможешь переступить через свои принципы, которые неоновой строкой у тебя сейчас на лбу, и составишь компанию?
- Составлю, - хриплю быстро, чтобы не передумал.
Интересно, он обязательно с кем-то ходит, чтобы на него там не накидывались? Нет, не интересно. Сегодня я пойду, и плевать на остальных! И плевать, что все это немного странно. Только…
- Мне ведь домой заехать надо… - бормочу, - Я ничего не брала с собой из вечерних нарядов...
Головой качает:
- Твой дом в другой стороне, по дороге заедешь в магазин - там и встретимся.
- А…
- Это была вся фраза.
Веселится.
По глазам вижу - веселится, гад! Хотя лицо непроницаемое.
Ну и ладно, я тоже так могу сдерживаться…
Но вся моя сдержанность исчезает, когда он бросает, уходя:
- Надень прозрачный комплект. Розовый.