ГЛАВА 34

ГЛАВА 34

Игорь Даров

Что она имела в виду, когда сказала, что у нее никого не было после... После кого? После чего?

Щеку жжет огнем. Рука у Дашки тяжелая. А обида в ее глазах такая больная, что я с трудом сдерживаю желание прижать ее к себе. Так крепко, чтобы не вырвалась.

А не фигово я гештальт закрываю. Психолога я урою, когда вернусь домой. Хреновый он душевед и мозгоправ.

— Я ненавижу сгущенку, — сипит Понка. — И тебя ненавижу. Уходи. Игорь. Просто уйди.

— А раньше любила, — ухмыляюсь я, потирая скулу. Пощечину мне Чебурашка залепила оглушительную.

— Никогда не любила, — шипит моя мучительница.

— Банками трескала. Я помню.

Мне нравится, как начинают полыхать ее щеки. Мне нравится выводить ее из себя. Мне она...

Не нужна. Никто не нужен. У меня все прекрасно. Дома меня ждет Лилечка или Диночка. Не важно. Я ни к кому не привязываюсь, так проще и счастливее жить.

— А я любил, — зачем-то выдыхаю я ни с того ни с сего.

— Врешь. Ты никогда не любил сладкое, — устало шепчет Понка. Чертова дура.

Меня спасает телефонный звонок. Я смотрю на дисплей мобильника. Спасибо, Костик. Очень вовремя. Спас меня от реактивного идиотизма и ненужных признаний. Почти бегом бросаюсь к выходу из палаты, на ходу нажимая на кнопку ответа.

— Босс, я получил ответ из лаборатории, — рапортует помощник. Я ничего особо не жду. Почти уверен, что результат отрицателен. Девяносто девять процентов. — Слышите меня? Конверт с результатом у меня.

— Ну, — хриплю я. Ничего не жду. Но где-то в душе возится надежда, скребется, как заводная.

— Так я не открывал. Счел некорректным. Куда доставить? — робот этот чертов Костя. Дуболом чертов.

— Так открой, твою мать, — почему я злюсь на исполнительного парня? Да черт знает. Но я бы его порвал вместе с конвертом, будь он сейчас тут. — Ну...

— Объект икс является отцом объекта игрек на...

— Костя, если ты хочешь и дальше работать на меня, говори по-человечески, сука. Икс игрек засунь себе...

— Короче, вы на девяносто девять и девять десятых являетесь отцом пацана, — наконец-то в голосе робота Кости звучит что-то человеческое. Но я этого уже не слышу. Мне кажется, что мне по башке прилетело тунгусским метеоритом, не меньше. Если бы сейчас прямо на крышу гребаной больницы свалилась летающая тарелка, я бы, наверное, меньше одурел. Но это ведь... Это невозможно. И Дашка... Чертова Дашка...

Мне нужно вернуться в палату. Нужно устроить разборку. Нужно понять, что вообще происходит. Но я не могу. Это не шок — это страх. Я привык ее ненавидеть. И что мне теперь делать? Забрать мальчишку у этой дуры?

Мне нужно вернуться, но я сбегаю, поджав хвост.

Очень трудно осознавать, что женщина, которую я любил, изменила мне, уже нося под сердцем моего ребенка. Это невозможно простить. Но нужно пережить как-то. Потому что, оказывается, у нас с Понкой есть не только прошлое.

А ведь я и сейчас ее...

Оглушительно. Больно. Громко. Но рано еще, или поздно...

— Игорь! — Дарья, бледная, стоит возле меня. Я настолько оглушен, что даже не заметил, что она так близко. Когда успела подойти?

— Какого... Зачем ты встала... — сиплю я. Что дальше? Что делать?

— Забери все, что принес, пожалуйста. И уезжай.

— Правда? — сейчас я в ярости. Она вихрится чернотой внутри меня. Ищет выхода. — Ничего не хочешь рассказать мне?

— Нет, — лепечет она одними губами. — Просто нечего. Я все тебе сказала еще семь лет назад.

— Все, кроме маленькой тайны, — шиплю я, глядя, как Дашка меняется в лице. — Да, детка?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты никогда не умела притворяться, Понка. Просто скажи мне, почему ты мне изменила. Зная, что...

— Я? Игорь. Что ты несешь? Это ты изменил мне. Ты меня предал. Я не знаю, как выжила. А ты теперь перекладываешь на меня то, в чем виноват. В этом весь ты, — она почти кричит. Я вижу слезы на веснушчатых щеках. Скривленные губы, сжатые до судороги, до боли. Ни черта не понимаю. Каждое слово Даши бьет под дых. Она верит в свои слова. — Ненавижу тебя, — выдохнув, шепчет Понка. Моя женщина. Моя. Но... Я не верю ей. По привычке не верю.

— Мы не слышим друг друга, — говорю я, притягивая ее к себе. Дашка упирается кулаками в мою грудь, и я чувствую себя живым. — Но оба знаем правду.

— А мне нечего тебе сказать. Оправдываться не буду. Потому что я ни в чем не виновата.

— Кроме того, что не рассказала мне про сына, да, Даша?

Она замирает. Не дышит. Стонет. Всего минуту. Одну минуту.

— Глупость какая, — наконец выдавливает из себя Дарья. — Даров, ты ужасный фантазер. Всегда таким был. Это же просто смешно. Ты ведь бесплодный, сам же говорил. Какая-то у тебя своя правда. Фантастическая.

— Тогда что же ты не смеешься, Понка? — цежу я сквозь зубы. — Ну, давай. Рассмейся мне в лицо. А что? Унижаться так уж до конца. По мордасям я уже отхватил. Теперь еще морально меня унизь. Ну... У тебя это шикарно получилось семь лет назад, так что сейчас сдерживает? И что? Бросил тебя тогда сынок декана? Быстро наигрался? Был смысл менять меня на него? И как он... Разницу-то хоть почувствовала? И скажи мне честно, ты ведь уже знала, что носишь моего ребенка, когда с ним... Это даже не измена, Даша. Это выше понимания моего. Я думал, ты настоящая, а ты лицемерка. Говоришь, не изменяла, но оправдываться не желаешь.

— Я так тебя люб...ила, Даров. И я никогда в жизни не изменила бы тебе, — шепчет Дарья.

— Я бы, может, поверил тебе, Понка, если бы сам не видел, — горло сжимает шипастая удавка. И мне кажется, я проваливаюсь в глубины адского прошлого.