Глава 8. Шон

Шон измучился! Время шло, но Тая от него все время ускользала, зажималась и пряталась. Она отнекивалась от подарков. Стеснялась знакомиться с немногочисленными друзьями Шона — такими давними, что по старой школьной привычке звали его Пончиком. Отказывалась даже от того, чтобы Шон ходил с ней и с Даном в бассейн!

Шон все-таки поперся, заранее Таю не предупредив и тайно мечтая произвести на нее неизгладимое впечатление накачанной мышцой и набитыми еще по молодости татухами на плечах и спине. Так что же? Тая, завидев Шона, так перепугалась, так засуетилась, разве что не руками пытаясь прикрыть тело, что все кончилось падением в бассейн.

Таю, понятно, тут же кинулись спасать. Причем Шон ревниво отметил про себя, что желающих помочь неловкой милашке собралось слишком много. На одного, напиравшего особо, пришлось даже рыкнуть, обнажая клыки и демонстрируя агрессивно поднявшийся на загривке ирокез.

Более молодой волк-оборотень сначала надумал спорить, тоже оскалился, вдыхая в себя несерьезный, по-женски сладкий запах, исходивший от соперника, и усмехаясь. Но давно привыкший к такому Шон быстро доказал ему, что запах не имеет значения. А вот размер и жизненный опыт как раз очень даже. По сравнению с матерым волчарой Шоном о’Рори его конкурент еще был совсем щенком. Хватило одного лишь поединка взглядов, чтобы стало совершенно ясно, кто тут главный. Это было хорошо.

Вот только Тая после своего конфуза зажалась еще больше и разве что не плакала от стыда. Дурочка! Такая милая, такая замечательная! Не женщина — мечта!

Шон, конечно, сделал ей предложение. Но та почему-то решила, что над ней издеваются. И даже трагическим голосом согласилась провести вместе течку — «Раз уж тебе так хочется попробовать с такой».

— Попробовать, блин! — рычал себе под нос Шон и всей душой проклинал долбаного Эдвина, который своим поступком так сильно подорвал уверенность Таи в себе в такой непростой для любой женщины момент жизни. — Чтоб тебе пусто было, баран безрогий!

Тогда, все-таки выпустив Эдвина из сортира в своей пончиковой, Шон поговорил с ним жестко и откровенно. Сказал о своих серьезных намерениях в отношении Таи и велел держаться от бывшей жены подальше.

— А бабками своими подавись, мразота! Уж как-нибудь и без них справимся.

Эдвин, которого Шон все это время держал за грудки, периодически встряхивая для убедительности, в ответ лишь обвел ироничным взглядом совсем небогатое окружение пончиковой, но смолчал. А Шон ни в чем его переубеждать не стал. Метать бисер перед свиньями было делом… не барским. Вот именно так: не барским.

Так что Эдвин был молча выпущен на свободу. На прощание, уже стоя на пороге, готовый в любой момент сорваться на бег, он высказался о дурновкусии «голытьбы с рабочей окраины» и о том, что «этой жирдяйке тут самое место». Но Шон на это даже обижаться не стал, потому что тоже был уверен: все так и есть, Тае рядом с ним вот именно что самое место. Просто-таки идеально подходящее и ей, и самому Шону.

И течка, которая пришла к Тае, подтвердила это более чем ярко. Какой же она оказалась в постели! Невероятной! Очуменной! Охренетительной! Нежная, робкая неуверенность и стыдливость снаружи, и жаркая, ненасытная страсть внутри! И тело! Роскошное тело зрелой, состоявшейся в роли мамочки женщины, которое так и хотелось гладить и сжимать, тискать и едва касаться в изысканной едва ощутимой ласке.

Даже женское местечко Таи оказалось именно таким, как надо. Жарким, трепетным, текущим обильно и сладко. Из-за этого в спальне запах стоял такой, что соображать получалось плохо. Но Шон старался и постоянно помнил, что его женщина — та еще нежная скромняшка. Робкая, неуверенная в себе… И в то же время явно неудовлетворенная, стосковавшаяся по жаркому сексу.

Чужим волком-самцом от Таи совсем не пахло — читался лишь милый, еще совсем детский аромат сына, но все равно хотелось даже его перекрыть своим индивидуальным запахом. И Шон сделал для этого все: целовал, вылизывал и, главное, кончал на светлую нежную кожу живота, после буквально втирая в нее свое семя.

— Люблю тебя, — сказал Шон в макушку расслабленной после оргазма Тае. — Никому тебя не отдам. Так и знай! Надеюсь… Надеюсь, ты не против?

И Тая, немного придя в себя, совершенно точно показала Шону всю глубину и силу своего «не против». Шон потом никак не мог понять, как он вообще в тот раз выжил. В тихой, казалось, закомплексованной и зажатой Тае будто вулкан проснулся! Неужели просто потому, что отпали сомнения в том, что она желанна, что она нравится, что она любима? Неужели всего-то и потребовалось произнести нужные слова, доказать силу чувств, смешать запахи?

Выяснилось, что Тая изумительно делает минет. Что она сильная и гибкая, несмотря на далеко не спортивную фигуру. Что у нее малочувствительные из-за недавнего периода вскармливания соски и чрезвычайно охочий до ласки клитор. И что если чуть-чуть, едва-едва, самым кончиком языка коснуться Тае уха на пике соития, то она кончит тут же, вскрикивая, выгибаясь и закатывая глаза.

Они мало спали, мало ели и очень много трахались, раз за разом доводя друг друга до полного изнеможения. А потом, когда течка стала спадать, и страсть уже не туманила мозги, Шон вынул из кармана джинсов приготовленную заранее коробочку с кольцом…

Свадьба была многолюдной и шумной. После о том, что «неуловимого красавчика» Шона о’Рори окольцевала никому не известная девица далеко не модельной внешности, да еще и с ребенком на руках, написали в местном гламурном журнале. Шон над написанным поржал, а потом, будучи волком хоть и не злым, но памятливым, отправил экземпляр некоему Эдвину Дулитлу. Ну так. Чтобы знал свое место. Ну и, главное, чтобы обратил внимание на то, что Шон с особым тщанием, от старания высовывая язык, пометил на одной из фотографий.

В целом фотки были самыми обычными. Даже традиционными: нарядный жених в парадном костюме, не менее нарядная невеста в белом платье с умопомрачительным декольте, малыш Дан в матросочке — веселый и любопытно озирающийся.

Но один из снимков заинтересовал Шона особо. И вот его-то он и пометил, обведя красным маркером сначала свою вздернутую под острым углом правую бровь, а после бровку-запятую на лобике Дана. Ту самую, которая убедительно стремилась занять то же самое положение — острым хвостиком вверх.

— Ну и зачем? — спросила Тая, которая, понятно, тоже уже давным-давно с изумлением подметила это странное сходство сына с совершенно чужим ему мужчиной и даже обсудила это с подругой по переписке, про которую теперь уже знала, что ее зовут Джас.

— А пусть почувствует, каково это быть рогоносцем! — мурлыкнул довольно Шон и засмеялся, обнимая сразу и Таю, и сидевшего у нее на руках Дана. — Ну и осознает, что теперь вы оба: и ты, и твой малыш, — целиком и полностью мои!

Конец.