‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍14

Мой неудавшийся побег стал главной темой разговора за завтраком. Жизнь пленников проклятого дома была совсем бедна событиями. А тут сначала мое внезапное появление, потом это...

Рона и Лорелея смотрели так, будто ждали, что ещё вытворю. Наперебой рассказывали самые жуткие истории о тех, кто заплутал в ночном лесу – я ведь еще ни одной не слышала. Мирелла косилась с неприязнью. Доминик не глядел на меня вовсе.

– Невероятно, неужели ты и впрямь собиралась идти по ночному лесу? Да ещё одна! И не побоялась бы? – спросила Рона, прожевав омлет.

Я предпочла промолчать, лишь изобразила смущенную улыбку и пожала плечами. Наверное, в их понимании я совершила невероятную глупость. Если они знали, что хозяин мог наблюдать за мной даже вдали от дома, конечно.

– Ну хоть в одной из вас есть смелость, – съязвила Лорелея. – Ты-то ночью боишься даже на горшок сходить.

Девчонка насупилась, но ничего не ответила. Она явно опасалась перечить сварливой старухе. Лишь взглянула на Доминика, ища поддержки, но он по-прежнему смотрел на всех и ни на кого, с равнодушным видом слушая женскую болтовню.

Возможно, он забирает их сюда именно для этого. Чтобы в проклятой глуши звучали человеческие голоса. Эта догадка всколыхнула во мне нечто похожее на сочувствие. Но стоило встретиться с ним глазами – и оно испарилось без следа.

Он маньяк. Похищает женщин, заставляет себя ублажать да еще и требует обожания. Полюбить я его должна, подумать только!

– Доминик, мне найти для нее новое поручение или в этот раз предпочтешь назначить наказание сам? – медовым голоском, в котором выражалось и осуждение моего поведения, и желание услужить, хозяину, пролепетала Мирелла.

– Не утруждайся. У тебя ведь на сегодня и без того много работы, – отозвался он, глядя на нее сверху вниз. – Той, которую не сделала вчера. Я из окна вижу эти заросли.

– Но ведь это должна была сделать Полли!

– Я поручал тебе. С тебя и спрос.

С этими словами он отвернулся от нее и улыбнулся Роне, которая прямо расцвела в ответ. Спросив, не желает ли она чего-нибудь, налил чай в ее чашку и заботливо подложил на тарелку печенье. Мирелла наблюдала за ними с каменным лицом. Я чувствовала себя так, будто не намеренно подсматриваю за чужой личной жизнью.

– Хорошо ли спалось? – продолжал Доминик хлопотать о своей любовнице. – Кошмары не возвращались?

– Не очень. Никак не получалось уснуть от обиды, – надула она губки.

– И кто же тебя обидел?

– Ты. Бросил меня за ужином.

Впервые я ощутила солидарность со старшими женщинами. По крайней мере, скривились мы одинаково. Капризы и кокетливые ужимки Роны выглядели до отвращения глупо. Тоже мне, жертва Стокгольмского синдрома.

– Перестань. Забыла, что вы должны заботиться друг о друге как любящие сестры?

– Да, но разве Полли... – она нахмурила лобик, пытаясь сформулировать мысль. Да она же глупа как пробка! – Разве она одна из нас? Если у тебя есть невеста, и хозяйка, и бабушка, то кто же тогда она?

– Та, которая все это прекратит, – ответил Доминик и посмотрел на меня. – По крайней мере, я на это надеюсь. И все мы будем свободны.

– В каком смысле свободны? – захлопала она ресничками.

– В самом полном смысле. Сможем идти куда хотим.

Он изогнул губы в сдержанной улыбке. Глаза словно засветились изнутри. Наверняка мечтал об этом сотни лет – уйти из своей тюрьмы, не зверем, а человеком.

– Куда же мы пойдем? – всполошилась Лорелея.

Ей действительно некуда, вряд ли кто-то ее ждёт сорок лет спустя. Если у Миреллы, тем более у молоденькой Роны есть шанс начать все заново, то для бабушки, которая настолько себя запустила, что и по дому передвигается с трудом, это нереально.

– Не бойся, я в любом случае о вас позабочусь. Остаток своих дней ты проживёшь, ни в чем не нуждаясь. Среди людей. Заведешь подруг на старость, а то отправишься в путешествие. Разве не здорово?

– Как скажешь. Мне-то терять нечего, – толстуха заколыхалась, отодвигаясь от стола, и встала с места. – Все одно это еще поглядеть надо, та она или не та. До сих пор ни одной не удавалось.

И выплыла за дверь, как дирижабль, чудом ухитрившись не застрять. Рона тут же принялась убеждать, что без своего господина ей жизнь не жизнь и что здесь она счастливей всех на свете. Доминик реагировал на ее воркотню не больше, чем на жужжание назойливой мухи. Чуть прищурясь, он смотрел на меня, будто пытался загипнотизировать. Чтобы влюбилась в него без памяти сию минуту, не сходя с места.

Я выдавила улыбку, пряча злость.

– Неужели обязательно было все это говорить? Меня и так без восторга приняли, теперь и вовсе возненавидят, – сказала, косясь на Миреллу. Та уставилась в тарелку.

– Здесь никто никого не ненавидит, милочка, – сладко пропела она, не поднимая глаз. – Мы все лучшие подруги...

– Надеюсь что вспомнишь об этом и в другой раз все-таки выдашь мне перчатки, – отозвалась я хмуро.

– Они тебя не тронут, – завершил разговор Доминик, обведя присутствующих ленивым взглядом. Как о собаках. Но никто не отреагировал, словно привыкли к унижениям и считали их нормой. – Пойдем, Рона. Ты уже закончила, я вижу.

Бросил на стол салфетку, поднялся и вышел из столовой. Рона засеменила следом. Мы с Миреллой остались вдвоем, и едва за спиной хозяина закрылась дверь, лицо ее переменилось.

– Думаешь, твоя дерзость навсегда останется безнаказанной? – прошипела она. – Смотри, не заиграйся.

– Послушай, я...

– Слушать будешь ты. Потому что я здесь хозяйка, поняла? Сейчас господин увлечен тобой как диковинкой. Новой забавой. Но ему очень скоро наскучит такая простушка как ты. Взгляни на Рону. Эти голубые глаза, тонкий стан и веселый покорный нрав. Куда тебе тягаться!

– Я и не претендую, – нарочито громко возразила я ей. – Лучше своему господину скажи, чтобы перестал верить в нелепые пророчества и выпустил меня отсюда.

Уловка сработала. Мирелла заозиралась, будто опасаясь, что кто-то подслушивает, и вышла, не попрощавшись. А я осталась наедине с развернутой скатертью-самобранкой, объедками и грязной посудой.