Глава 12

В доме стояла гробовая тишина, натянутая, как струна перед разрывом. Тётка Гортензия заперлась в своей комнате, очевидно, переваривая шок и строя новые планы по завоеванию милости будущей графини. Марта, напуганная и сбитая с толку, притихла в углу гостиной, сжимая в руках куклу. Вирджиния исчезла в своей комнате сразу после немой сцены.

Элли сидела на своей кровати, глядя в одну точку. Шум в голове потихоньку стихал, оставляя после себя пустынное, холодное спокойствие. Решение принято. Путь определён. Теперь нужно было только дождаться свадьбы, а там… А там она будет свободна. От забот, от ответственности, от этой вечной борьбы. Мысль была грустной, но даже в этой грусти было приятное осознание, что она больше не будет ответственна за них.

Тихий, но настойчивый стук в дверь заставил её вздрогнуть.

— Войди, — сказала она глухо.

Дверь открылась, и на пороге стояла Вирджиния. Она была бледна как полотно, её глаза, заплаканные и огромные, горели тёмным, лихорадочным огнём. Она уже не плакала сейчас, но её всю трясло мелкой дрожью.

— Нам нужно поговорить, — произнесла она, и её голос звучал хрипло, но твёрдо. — На улице. Наедине.

Элли вздохнула. Она знала, что этого не избежать. Откладывать разговор было бессмысленно.

— Хорошо, — коротко кивнула она, поднимаясь и накидывая на плечи шаль.

Они вышли, не сказав ни слова. Воздух на улице был прохладным, вечерним. Вирджиния шла быстро, почти бежала, не глядя по сторонам, а Элли следовала за ней, чувствуя, как с каждым шагом напряжение только нарастает.

Они миновали последние дома Уэстли и свернули на узкую, редко используемую дорогу, ведущую в небольшой перелесок из дубов и буков. Здесь было тихо и пустынно. Последние лучи солнца пробивались сквозь густую листву, рисуя на земле длинные, трепещущие тени.

Как только скрылись из виду последние дома, Вирджиния резко остановилась и обернулась. И тогда всё, что копилось в ней, вырвалось наружу.

— Это правда? — выкрикнула она, и её голос, сорвавшийся на высокой ноте, прозвучал дико в лесной тишине. — это правда, что он… что он предлагал… брак? Мне?

Её лицо исказилось гримасой такой муки и неверия, что Элли на мгновение отпрянула.

— Да, Вирджиния, — ответила она ровно, стараясь сохранить ледяное самообладание. — Граф Соррей сегодня просил у меня твоей руки. Он влюблён в тебя.

Слово «влюблён» прозвучало чуждо и фальшиво в этом контексте.

Вирджиния издала странный, сдавленный звук, будто её ударили в живот.

— Нет, — простонала она. — Нет, нет, нет! Я не верю! Это какая-то твоя уловка! Ты хочешь разлучить меня с Александром! Ты всегда была против нашей любви! Скажи, что ты придумала это, чтобы запугать эту мерзкую тётку Гортензию!

— Это не уловка! — резко парировала Элли, и её собственное терпение начало лопаться. — Он стоял в нашей гостиной! Он принёс цветы! Он просил твоей руки! Потому что ты дружишь с его сестрой, потому что ты ему нравишься!

— Я не выйду за него замуж! — закричала Вирджиния в полный голос, и эхо подхватило её крик, разнеся по лесу: «Не выйду… выйду…». Слёзы, которые, казалось, уже высохли, хлынули с новой силой, но теперь это были слёзы ярости и отчаяния. — Ты слышишь? Никогда! Я люблю Александра! Только его! Я буду ждать его! Десять лет, двадцать — сколько понадобится! Я буду жить в лачуге, буду есть корку хлеба, буду стирать бельё чужим людям, но я не продам себя за титул и деньги, как это хочешь сделать ты!

Каждое слово било, как хлыст. Элли почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Ты ничего не понимаешь! — закричала она в ответ. — Ты живёшь в розовых облаках! Граф Питер Эллиот — хороший, достойный человек! Он умен, он заботится о поместье, он обожает свою сестру! Он даст тебе всё! Безопасность, богатство, положение! Ты будешь носить шёлк и бриллианты, ты будешь самой важной дамой в графстве! Твои дети никогда не будут знать, что такое голод и страх! Разве это не важно?

— Мне не нужны его бриллианты! — закричала Вирджиния, топнув ногой по земле. — Мне нужен Александр Лоуренс! Его умные глаза, его тихий смех, его руки, которые дрожат, когда он берёт мою! Ему нужна я, наши разговоры, наши взгляды! А графу что нужно? Милая куколка для украшения гостиной? Подруга для его сестры? Он же совсем не знает меня! Я не хочу быть подарком для Дженнифер!

— Дженнифер обожает тебя! — не сдавалась Элли, хватаясь за последние, самые, как ей казалось, веские аргументы. — Вы станете настоящими сёстрами! Ты всегда будешь рядом с ней, у тебя будет близкий друг, ты никогда не будешь одинокой в этом огромном доме! Вы будете вместе гулять, читать, музицировать… Разве это не счастье? Настоящая дружба, настоящая семья!

Но Вирджиния была глуха к этим доводам. Она трясла головой, сжимая кулаки у висков, словно пытаясь выбросить эти слова из головы.

— Не будет! Не будет никакого счастья! Ты слышишь? Я ненавижу его! Ненавижу его холодные глаза, его высокомерную улыбку, его снисходительность! Он для меня — чужой! А Александр… Александр — это моя душа! Я не могу вычеркнуть его из сердца по твоей указке! Я скорее умру!

Она кричала это так страстно, так искренне, что на миг Элли увидела не капризную девочку, а молодую женщину, готовую на всё ради своей любви. И это зрелище не вызвало в ней уважения, а лишь разожгло новую волну гнева и… зависти. Глупой, бессильной зависти.

— Так умри! — выкрикнула Элли, сама испугавшись своей жестокости, но уже не в силах остановиться. — Умри с голоду в лачуге вместе со своим нищим финансистом! А мы посмотрим, как долго продержится ваша возвышенная любовь, когда у вас не будет денег на хлеб и дрова! Когда ты будешь стареть в бедности, а милый Александр будет рвать жилы в конторе за жалкие гроши, ты вспомнишь сегодняшний день! Ты вспомнишь, как отказалась от всего, чего я для тебя добилась!

— Я ничего у тебя не просила! — зарыдала Вирджиния, отступая. — Ты всё решила за меня! Ты всегда всё решаешь за меня! Ты продала меня, как вещь! Ты хуже, чем тётка Гортензия! Она хоть честно ненавидит нас, а ты… ты прикрываешься заботой!

Боль от этих слов была такой острой, что Элли на секунду потеряла дар речи. Вирджиния воспользовалась её замешательством. Она посмотрела на сестру взглядом, полным непереносимой боли и ненависти.

— Этому не бывать. Никогда.

И она развернулась и побежала. Не по дороге к дому, а вглубь леса, под сень деревьев, подальше от Элли, от этого разговора, от ненавистного будущего. Её фигура быстро растворилась в сумеречных тенях, только звук её отчаянных, заглушённых рыданий ещё некоторое время нёсся между стволами.

Элли осталась одна. Гулкая, давящая тишина обрушилась на неё следом за отзвуками ссоры. Ноги вдруг подкосились, и она грузно опустилась на ближайшее поваленное дерево, покрытое мхом и лишайником. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, сотрясая всё её тело.

Она закрыла лицо руками. Ладони были холодными, а щёки пылали. В ушах ещё стоял крик Вирджинии: «Ты продала меня, как вещь!»

«Дура, — прошептала она в ладони, и голос её сорвался на надрывный шёпот. — Глупая, наивная, романтичная дура. Она сама не знает, от чего отказывается».

Но даже мысленно ругая сестру, Элли не могла заглушить другой, навязчивый голос. Голос, который шептал, что Вирджиния, может быть, и права. Что есть что-то порочное в этой сделке. Что она, Элли, только что вела себя как тот самый расчетливый делец, которого всегда презирала в книгах.

Она подняла голову и уставилась в зелёную чащу, в которой скрылась сестра. «Я бы побежала шить свадебное платье, — думала она. — Бегом. Не оглядываясь. Потому что я знаю цену безопасности. Потому что я устала бояться. А она… она ещё не устала. Она и не боялась ничего, перекладывая все на меня. Она верит в любовь».

И в этой мысли не было превосходства. Была лишь бесконечная, изматывающая усталость и щемящее чувство потери. Она потеряла не только свой призрачный шанс на блестящую жизнь. Она, кажется, только что потеряла сестру. Ту самую Вирджинию, ради которой всё это и затевалось. Ту самую, чьё счастье она хотела обеспечить любыми средствами. Вышло так, что средства оказались важнее цели.

Она сидела на пне, пока последние лучи солнца не угасли, и лес не погрузился в синие, холодные сумерки. Пора было идти домой. К тётке, к Марте, к груде вещей на полу. К будущему, которое она выбрала для всех них, и которое теперь висело на волоске из-за непокорного сердца одной наивной дурочки. Элли медленно поднялась. Её ноги были ватными, а на душе — пусто и холодно, как в лесной глуши. Предстоял ещё один тяжёлый разговор. И на этот раз ей предстояло убедить Вирджинию не силой и не логикой, а чем-то другим. Чем-то, чего у неё, похоже, уже не осталось.