Глава 11

Дверь закрылась за графом с тихим щелчком. Элли стояла посреди гостиной, не в силах пошевелиться. Она слышала, как за окном удаляется стук копыт его лошади, и этот звук казался похоронным маршем по её собственной, так и не состоявшейся, судьбе.

Когда стук копыт затих вдали, последние остатки самообладания покинули её. Она не упала на стул, а скорее сползла на него, обхватив себя руками, как будто от холода. Горькая, солёная волна подкатила к горлу, и слёзы хлынули сами — тихие, жгущие щёки. Это были слёзы не просто обиды, а унизительного прозрения. Её выбрали? Нет. Её обошли. Её использовали как дверную ручку, чтобы войти в их жизнь. Всё, что он ценил — её стойкость, её ум, — оказалось всего лишь лицемерием. Он хотел видеть её на своей стороне. Старшая сестра. Хорошая, умная, умеющая работать и копить деньги. А для роли жены, графини, избранницы сердца годилась только Вирджиния с её свежей красотой и лёгким нравом. И полной непригодностью к труду.

«Я — тень, — думала она, давясь слезами. — Я всегда буду тенью. В двадцать первом веке, в девятнадцатом… Вечная ненужная сестра, которую не любят и не замечают».

Она плакала так горько и безнадёжно, как не плакала даже в первые дни после провала в этот мир. Тогда причиной слез был страх. Теперь была боль. Глухая, ноющая, отравляющая душу.

Внезапно снаружи послышались голоса, быстрые шаги по каменной дорожке. Детский смех Марты, оживлённые переливы голоса Вирджинии… и ещё один голос — резкий, незнакомый, женский. Элли вскочила, как обожжённая. Слёзы! Она не могла показаться им такой. Она вытерла лицо рукавом, сглотнула ком в горле, сделала несколько судорожных вдохов. Снова глотнула чаю. Глаза, наверное, красные, но делать было нечего.

Дверь распахнулась прежде, чем она успела к ней подойти.

— Вот, представляешь, мы встретили эту леди на дороге, она шла к нашему дому! — звонко выпалила Марта, влетая первой.

За ней вошла Вирджиния, её лицо сначала сияло от хорошей прогулки, но тут же померкло, когда она увидела выражение лица Элли. А следом, переступив порог с видом полновластной хозяйки, вступила незнакомка.

Это была женщина лет пятидесяти, сухая, подтянутая, в тёмно-сером дорожном платье и шляпке с жёсткими полями. Её лицо, когда-то, возможно, миловидное, теперь было испещрено сеточкой морщин, а тонкие губы поджаты в одну неодобрительную линию. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Элли, по обстановке, по букету полевых цветов на столе, и в её глазах вспыхнули злые огоньки.

— Итак, — произнесла она ледяным тоном, не снимая перчаток. — Это и есть те самые непрошенные гости, которые заняли мой дом?

Элли почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Миссис… миссис Бэйли? — выдавила она.

— В моём же собственном доме, — продолжала тётка Гортензия, словно не слыша её. — Без моего ведома и разрешения! Кто позволил вам распоряжаться моим имуществом, спать в моих постелях, пользоваться моей посудой? Соседка, говорите, ключ дала? Я покажу этой Поттер, как раздавать ключи от чужих домов!

— Тётя Гортензия, — начала Элли, заставляя голос звучать твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Мы писали вам. Мы в отчаянном положении. Родители умерли, дом продали за долги. Нам некуда было идти. Мы думали…

— Вы думали, что можете бесконечно сидеть на моей шее! — перебила её женщина. — Я не собираюсь содержать трёх взрослых девушек! У меня своих забот хватает! Вы немедленно собирайте свои пожитки и…

— Пожалуйста, мэм! — голос Вирджинии, звонкий и дрожащий, разрезал пространство. Она шагнула вперёд, встала рядом с Элли. — Тётушка, мы не будем вам в тягость! Элли работает, она содержит нас! Мы не просим у вас денег, только кров! Мы будем тихими, как мыши!

— Как мышки! — пискнула Марта, испуганно прижимаясь к Элли и хватая её за платье.

— Работает? — миссис Бэйли фыркнула, окидывая Элли уничижительным взглядом с ног до головы. — И что же это за работа у благородной девицы? Стирает бельё? Шьёт на продажу? Позорище!

— Я руковожу церковным хором и даю уроки музыки! — выпалила Элли, и её собственная ярость, смешавшись с обидой и страхом, вырвалась наружу. — Это честный труд! И мы благодарны вам за крышу над головой, но если вы так категоричны, то мы уйдём! Только не сейчас, не сию секунду, дайте нам немного времени!

— Времени? Чтобы ещё больше обжиться? Ни минуты! — Тётка Гортензия, разъярённая, резко повернулась и тяжёлой поступью направилась вглубь дома. Они слышали, как хлопнула дверь в спальню, а через мгновение послышались звуки швыряемых вещей. Дверь распахнулась снова, и на пол коридора полетели их аккуратно сложенные платья, бельё, книги — всё, что хранилось в комоде. — Вот ваше барахло! И чтобы завтра утром вас здесь не было!

Марта разрыдалась громко и безнадёжно. Вирджиния стояла, белая как смерть, слёзы катились по её щекам. Элли обняла Марту, прижимая к себе, но её глаза, полные ненависти, были прикованы к фигуре тётки в дверном проёме.

— У вас нет сердца, — прошептала она хрипло.

— Сердца у меня хватило на то, чтобы оплакивать вашу бестолковую мать, которая промотала всё состояние! — крикнула в ответ миссис Бэйли. — А теперь собирайте вещи и убирайтесь!

Элли закрыла глаза. Внутри бушевал ураган. Бездомные. Снова. Но на этот раз… на этот раз был козырь. Настоящий туз бубен.

— Хорошо, — сказала она, и её голос внезапно обрёл ледяное, металлическое спокойствие. Она отпустила Марту и выпрямилась во весь рост, глядя прямо на тётку. — Мы уйдём. Нам нужно лишь переночевать. И нам нужно дождаться одного события. Для этого мы можем арендовать небольшой дом.

— Какого ещё события? — ядовито спросила миссис Бэйли, скрестив руки на груди.

Элли сделала паузу, чувствуя, как каждое слово падает, как камень. Она посмотрела на плачущую Вирджинию, на перепуганную Марту, на груду своих жалких пожитков на полу.

— Свадьбы, — чётко произнесла она. — Граф Соррей, владелец Эббилона, сегодня сделал официальное предложение. Вирджиния дала своё согласие. Скоро она станет графиней Соррей.

В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Даже Марта перестала всхлипывать. Казалось, само время замерло и ожидало, что же будет дальше.

Вирджиния, которая всё это время словно находилась в тумане, ахнула и медленно, будто в замедленной съёмке, опустилась на ближайший стул, уставившись на Элли пустыми, непонимающими глазами. Её лицо было мокрым от слёз, рот приоткрыт. Она выглядела совершенно разбитой.

Лицо миссис Бэйли совершило невероятную трансформацию. Вначале на нём застыло чистое непонимание, будто она услышала слова на неизвестном языке. Потом недоверие. Затем — осознание. И наконец его покрыла мертвенная бледность, от которой её тонкие губы и без того бесцветные, стали совсем синими. Она смотрела то на Элли, то на Вирджинию, то снова на Элли. Её надменность, её гнев, её самоуверенность растаяли, как утренний туман под солнцем, обнажив растерянность и что-то жалкое.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её движения стали неестественно плавными.

— Граф… Соррей… женится… на Вирджинии? — прошептала она, и в её голосе не было уже ни капли прежней силы, только неверие и зарождающаяся паника.

— Да, — холодно подтвердила Элли, наслаждаясь этим моментом, хоть он и был отвратителен. — Поэтому, миссис Бэйли, вам не о чем беспокоиться. Ваш дом вам больше не придётся делить с нахлебницами. Джинни, Марта! Собирайте вещи. Завтра утром нашей ноги здесь не будет.

И тут тётка Гортензия совершила последний, предсказуемый и отвратительный кульбит. Её лицо исказилось попыткой улыбки, которая получилась жалкой и подобострастной.

— Дорогие мои… племянницы… я… я, кажется, погорячилась. Это... это от шока! Конечно, вы можете оставаться! Сколько угодно! Это же ваш дом, в конце концов, вы и есть моя семья! Произошло недоразумение, я так устала в дороге! Конечно, оставайтесь!

Она протянула руку, будто желая коснуться Элли, но та отшатнулась, как от гадюки. Элли смотрела на эту женщину, на её трусливую, жадную душу, и её переполняло такое презрение, что казалось, она сейчас задохнётся.

— Нет, благодарим, мэм, — сказала она ледяным тоном, в котором звенела сталь. — Мы не хотим быть вам обузой. Марта, вещи. Вирджиния, иди соберись.

И, не удостоив тётку больше взглядом, она повернулась и твёрдыми шагами направилась в свою комнату, оставив за собой немую сцену: бледную, униженную тётку, рыдающую Марту и Вирджинию, которая сидела, словно парализованная, глядя в пустоту, в которой только что рухнул весь её хрупкий мир любви к Александру, а на его обломках строился чужой, холодный трон графини Соррей.