Глава 10

День выдался на удивление тихим и мирным. Вирджиния, помирившись с Элли после очередного, уже не столь яростного спора, увела Марту в гости к её закадычной подруге Мадлен. Они обещали вернуться к ужину, и Элли снова осталась в доме в полном одиночестве.

Тишина была не пугающей, а благодатной. Солнечные лучи, падая через окно, рисовали на вычешенном полу тёплые золотистые квадраты. Элли сидела в гостиной, в своём любимом кресле у камина (хотя огонь сейчас не горел), и вышивала тонкий пояс для нового платья. Шёлковая нить ложилась ровными стежками, создавая изящный узор из листьев и ягод. В голове царил непривычный покой.

«Всё налаживается, — думала она, откладывая работу и разминая уставшие пальцы. — Хор наконец-то звучит, как положено хору, а не сброду забредших на огонёк детей. Деньги есть, пусть и небольшие. Тётя Гортензия молчит, значит, не против нашего присутствия, иначе давно прислала бы гневное письмо в ответ на письмо миссис Поттер. Марта радуется, у неё появилась подруга. Вирджиния… ну, пусть себе мечтает об Александре. Главное, что кризис миновал. Я ещё успею присмотреть ей хорошего богатого жениха». Она смотрела на свои руки, привыкшие и к иголке, и к дирижированию, и к стирке. «Я сумела. Я не сломалась. В этом чужом, жёстком мире я сумела найти опору и дать её другим. Я молодец».

Чувство гордости, редкое и хрупкое, согревало её изнутри. Она позволила себе мечту: вот она скопит немного больше денег, купит Вирджинии действительно хорошее платье, может, съездит с ней в Линфилд, в театр… А там... Там сестру может и заметит богатый мужчина. Мир уже не казался враждебной крепостью, а скорее полем, на котором она научилась сеять и жать.

Именно в этот миг безмятежности раздался чёткий, уверенный стук в дверь. Не робкое постукивание соседки или ученицы, а твёрдый, отмеренный удар. Элли нахмурилась. Кто бы это мог быть? Она поправила волосы, сгладила складки на простом домашнем платье и пошла открывать.

На пороге, залитый полуденным солнцем, стоял граф Питер Эллиот. Он был один, без слуг, без сестры. В его руках был букет. Не пышная, составленная садовником композиция из оранжерейных роз, а, казалось, собранный наспех, но оттого не менее прекрасный букет полевых цветов, похожих на те, что они когда-то рвали с сёстрами: синие колокольчики, белые ромашки, алые маки. Они выглядели трогательно и нелепо в его холеной, аристократической руке.

Элли замерла, совершенно ошеломлённая. Её мозг отказывался обрабатывать информацию: граф Соррей. У её порога. С цветами.

— Мисс Моррен, — произнёс он, и его голос звучал непривычно серьёзно, без и тени снисходительности или насмешки. — Прошу прощения за внезапный визит. Могу я войти?

— Милорд… конечно, — Элли автоматически отступила, пропуская его в узкий коридор. Запах пыли, его одеколона и полевых цветов смешался в странный, головокружительный коктейль. — Прошу в гостиную, милорд.

Он вошёл, окинув скромную, но чистую комнату взглядом, в котором не было никакой критики. Он положил букет на стол, рядом с её недошитым поясом.

— Для вас, — сказал он просто.

— Благодарю вас, — пробормотала Элли, чувствуя, как жар поднимается к её щекам. Растерянность парализовала её. Что ему нужно? Зачем он здесь? — Присаживайтесь, пожалуйста. Я… я приготовлю чай.

— Не беспокойтесь, мисс Моррен, я долго не задержусь.

Но она уже спешила на кухню, чтобы хоть на минуту скрыться, собраться с мыслями. Сердце колотилось где-то в горле. Она вернулась с подносом, дрожащими руками расставила фарфоровые чашки тётки Гортензии. Он сидел прямо, его осанка была безупречной даже на их простом строгом стуле.

— Мисс Моррен, — начал он, следя, как она наливает чай из пузатого расписного чайника, — Я пришёл, чтобы поговорить с вами. О будущем. Вашем и ваших сестёр.

Элли медленно опустилась на стул напротив него. Будущее? Что он мог знать об их будущем? Тревожная мысль пронзила её: не хочет ли он, наконец, указать им на дверь, как на непрошенных гостей, злоупотребляющих гостеприимством его соседки? Но тогда зачем цветы?

— Я внимательно наблюдал за вами в последнее время, — продолжал он, его серые глаза были прикованы к её лицу. — Я вижу вашу силу, вашу преданность семье, вашу… невероятную стойкость. Вы оказались в положении, которое сломило бы многих, но вы не только выстояли, но и нашли достойный путь.

Элли молчала, не в силах вымолвить ни слова. Комплименты от него звучали как-то нереально в этой солнечной бедной комнате.

— Я очень богат, — сказал он далее, без хвастовства, констатируя факт. — И я прекрасно понимаю, какое положение вы занимаете в обществе. Обедневшие дворянки без состояния, без защиты. Ваши перспективы, если ничего не изменится, весьма ограничены.

Каждое его слово било точно в цель. Элли сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали. Куда он клонит?

— Я давно подумывал о том, чтобы жениться, — произнёс граф, и голос его стал чуть тише, но твёрже. — Устроить свою семью. Обеспечить её. Мне нужны наследники, но мне не нужна невеста с большим приданым. Я всё хорошо обдумал, мисс Моррен.

В этот момент мир для Элли перевернулся. Мысли понеслись вихрем, опережая его речь. Он… он делает ей предложение! Вот он, тот самый выход, о котором она даже боялась мечтать! Принц на белом коне. Нет, граф на вороном жеребце. Он видел её стойкость, её ум, её… её. Он выбрал её! Не Вирджинию с её девичьей прелестью, не богатую леди, а её, Элли, с её силой и упрямством!

Внутри всё закружилось. Она смотрела на него — на его правильные, холодноватые черты, которые сейчас казались такими сосредоточенными и серьёзными. Она не любила его. Не любила совсем. Но разве в этом мире любовь была первой необходимостью? Это был мир договоров, союзов, расчётов. А он предлагал ей всё: богатство, титул, безопасность для сестёр. Лондон. Балы. Платья из парижского шёлка. Кареты. Уважение. Конфеты, театры, путешествия… Всё, чего она была лишена. Всё, о чем она не могла и мечтать!

Она мысленно примеряла эту новую жизнь, и жизнь эта сидела на ней, как идеально скроенное платье. Она будет графиней. Она будет хозяйкой Эббилона. Она сможет дать Вирджинии прекрасное приданое и выдать её замуж за кого угодно, даже за Александра, если так уж той хочется. Марта получит блестящее образование. Ей больше никогда не придётся считать пенни или бояться зимы. Это был не просто брак. Это было спасение. Вознесение. Триумф.

Её дыхание участилось. Элли замерла с чайником в руках, стоя перед графом, будто мраморная статуя. В груди что-то звенело — не любовь, а азарт, головокружительная возможность, сладкий, запретный плод власти и достатка. Она уже видела себя принимающей гостей в бальном зале аббатства, сидящей в ложе оперы, командующей армией слуг. Она готова была согласиться. Сейчас. Сию секунду. Она открыла рот, чтобы произнести «да», готовая заключить эту сделку с судьбой, продать себя за безопасность и блеск.

— …и потому, — голос графа, прозвучавший чётко и ясно, прорезал её сладостные грёзы, как нож, — я прошу у вас, как у старшей сестры и главы семьи, руки мисс Вирджинии. Она очаровательна, добра, прекрасно воспитана и её дружба с моей сестрой лишь укрепила мою уверенность в том, что она станет прекрасной женой и хозяйкой Эббилона.

Время остановилось. Звук замер в воздухе. Элли буквально физически ощутила, как тот яркий, ослепительный мир, который она только что нарисовала в своём воображении, — её мир, мир графини Соррей, — разлетелся на тысячи осколков со звонким, невыносимым треском. Он хотел не ее. Он выбрал Вирджинию...

Она не произнесла ни звука. Она не могла говорить. Воздух вырвался из её лёгких, оставив после себя болезненную пустоту. Она села. Вернее, её тело само опустилось на стул, потому что ноги больше ее не держали. Она сидела, уставившись в пространство перед собой, широко открыв глаза, и судорожно, беззвучно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

В голове был вакуум, а потом его заполнила какофония мыслей. Вирджинию. Он хочет Вирджинию. Он влюбился. В её смех, в её прелесть, в её лёгкость. А я… я что? Старшая сестра. Глава семьи. Препятствие на пути к счастью. Синий чулок, которой он вежливо делает комплименты, чтобы получить доступ к настоящему сокровищу.

Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд обжёг её с ног до головы. Она только что, в своих мыслях, уже согласилась выйти за него замуж! Она строила планы, примеряла тиары! А он… он даже не рассматривал её в качестве невесты. Никогда. Он видел в ней только опекуншу прекрасной Вирджинии, которую нужно перетянуть на свою сторону, чтобы она не чинила ему препятствий.

И за этой волной стыда хлынула следующая — яростная, чёрная ревность. Не женская ревность к сестре, а ревность неудачника к любимчик фортуны. Почему Вирджинии? Почему все достаётся её сестре? Красота, любовь Александра, дружба с Дженнифер, а теперь ещё и богатство, титул, всё, о чём Элли только что мечтала? Почему судьба бьёт в одну точку? Она, Элли, тащила этот воз, она вытащила их всех из трясины, а награда — самая сладкая, самая блестящая, уйдёт той, кто шёл за ней по дороге, жалуясь на усталость?

Она сидела, бледная как полотно, и чувствовала, как её горло сжимает спазм. Она должна была что-то сказать. Граф смотрел на неё с ожиданием, может быть, с лёгким беспокойством.

И тогда, сквозь боль, сквозь обиду, сквозь разбитые мечты, пробился холодный, ясный луч рассудка. Она взяла в руки чашечку с чаем и сделала глоток, чтобы прочистить горло. Это всё равно прекрасный брак. Лучший из всех возможных. Он решает все их проблемы. Раз и навсегда. Вирджиния будет счастлива (она уже счастлива при мысли об Александре, но это ерунда, она полюбит богатство, роскошь, положение). Марта будет в безопасности, получит блестящее образование, приданое и сможет выбрать лучшего мужа. А сама Элли обретает свободу. Ей не придётся больше никого содержать. Она смогу жить для себя. Может, даже выйдет замуж, если новый родственник соизволит взять в Лондон и ее.

Это был горький привкус победы. Победы, в которой не было ничего, кроме облегчения от конца борьбы.

Она медленно подняла голову. Заставила губы сложиться во что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Заставила голос звучать ровно, почти достойно.

— Милорд, — начала она, и голос её не дрогнул. — Это… так неожиданно. Такая честь! Вы оказываете моей сестре великую честь.

Она сделала паузу, собираясь с силами для последнего, самого важного усилия.

— Я, как старшая в семье, даю своё согласие. Я согласна, чтобы моя сестра мисс Вирджиния Моррен стала вашей женой.

Она произнесла это. И в тот же миг почувствовала, как что-то важное внутри — какая-то последняя надежда, какая-то иллюзия о справедливости мира — беззвучно лопнула и осыпалась пеплом. Она продала не себя. Она продала сестру. И в этой сделке не было ни капли её собственного счастья. Только холодный, безжалостный расчёт, который оказался единственным, на что она могла опереться в этом чужом веке.