Глава 2

Я как раз заварила себе травяной сбор — тот самый, с мятой и сушеным яблоком, который в моем прошлом мире назывался бы «успокоительный», — когда воздух в комнате дрогнул. Сначала я подумала, что показалось: слишком уж привыкла к здешним чудесам, но каждый раз они все равно застают врасплох. А потом из ниоткуда, из легкого золотистого марева, вынырнул маленький вихрь — и прямо на подоконник, рядом с моей остывшей чашкой, бесшумно опустился конверт.

Магический вестник.

Он был сложен из плотной, чуть шершавой бумаги цвета слоновой кости, перетянут шелковой лентой, и всё еще слабо светился — остаточное тепло заклинания, которое пронесло его через поля и перелески быстрее любой почтовой кареты. Я взяла его в руки, и пальцы ощутили приятную, живую вибрацию. На обратной стороне знакомым, чуть округлым почерком было выведено: «Аделине горт Нартарской. В собственные руки».

Кузина. Лиоретта.

Я вздохнула — не тяжело, а так, скорее, привычно — и разорвала ленту. Письмо раскрылось само, словно живое, и слова засветились на мгновение, прежде чем превратиться в обычные чернила.

'Дорогая Аделина! — писала кузина. — Третий день льет как из ведра, и я сижу в четырех стенах, как мышь в норе. Мой Жоффруа уехал по делам в столицу, дети замучили своими играми, а я пью валериановый настой и ловлю себя на мысли, что умираю от скуки. Приезжай ко мне на эти выходные! У меня тут новые обои (представляешь, настоящие, из самой столицы!), и садовник вывел дивные черные пионы — они цветут всего три дня, и как раз сейчас. Будем пить шоколад, сплетничать и вспоминать, как мы в детстве подложили жабу в корсет тетушке Гертруде. Умоляю, не отказывайся. Твой экипаж — четыре часа неспешной езды. Жду с нетерпением. Твоя Лиоретта.

p.s. У меня тут один интересный господин, вдовец, из соседнего графства, — я тебе всё расскажу при встрече'.

Я перечитала письмо дважды, потом отложила его на край стола и уставилась в стену дождя за окном. Ехать не хотелось. Категорически. До такой степени, что внутри всё сжалось в тугой комочек сопротивления — как у кошки, которую несут к ветеринару.

Во-первых, дорога. Четыре часа тряски по размокшей грунтовке, под этим бесконечным ливнем, когда колеса увязают в грязи, а ветер задувает в щели кареты. Во-вторых, кузина Лиоретта — женщина добрая, но шумная. Она говорит так, будто обращается к залу на сто человек, и всегда норовит накормить меня чем-нибудь жирным и калорийным, а потом обижается, если я прошу только салат. В-третьих, эти ее «интересные господа». Лиоретта свято уверена, что каждый мужчина старше тридцати и младше семидесяти — мой потенциальный жених. Она уже трижды пыталась сосватать меня за своего аптекаря, за управляющего соседним имением и даже за ветеринара, который, как выяснилось, предпочитал общество лошадей человеческому.

И всё же.

Я снова взяла письмо, провела пальцем по мягкой бумаге. За окном моросило, в камине догорали поленья, и в усадьбе было так тихо, что я слышала, как в соседней комнате посапывает горничная, прикорнувшая в кресле. Тишина. Идеальная, бархатная, всепоглощающая тишина, которая начинала давить на плечи тяжелее любого шума.

«Мне надо отвлечься», — подумала я. И тут же мысленно скривилась: какая знакомая формулировка. В прошлой жизни я говорила себе так каждый раз, когда соглашалась на корпоратив, где коллеги напивались и танцевали на столах, или ехала к маме в область, где она три часа рассказывала, какие у меня неудачные брюки. Отвлечься — это было магическое заклинание, которое не помогало, но хотя бы заставляло встать с дивана.

Может, Лиоретта и права. Может, мне действительно стоит вылезти из этой раковины, где я сижу, как улитка, и посмотреть на мир не сквозь мутное стекло, а вживую. В конце концов, черные пионы — я никогда не видела черных пионов. А шоколад в этом мире был настолько густым и терпким, что после него земной казался сахарной ватой.

Я вздохнула, взяла перо и на обороте того же письма, чуть ниже кузининых витиеватых строк, вывела: «Буду завтра к обеду. Не жди меня с распростертыми объятиями — я еще не решила, рада я или нет. Аделина».

Перо замерло на секунду, а потом я добавила: «Шоколад приготовь с корицей. И никаких интересных господ — только если они сами не принесут букет черных пионов».

Сложила ответ, шепнула слова активации — те самые, которым меня научила все та же Лиоретта, — и конверт вспыхнул золотом, свернулся в маленький вихрь и исчез в воздухе, оставив после себя едва уловимый запах сухих трав и корицы.

Я осталась сидеть у окна, слушая, как дождь постепенно стихает, переходя в мелкую, унылую морось. Завтра — дорога. Завтра — чужие стены, детский смех (у кузины их трое, погодки, все мальчишки), шум, гам, разговоры и, возможно, тот самый «интересный господин», которого я видеть не хотела, но о котором уже начинала тихонько, на самой глубине души, любопытствовать.

«Интересно, — подумала я, — а в этом мире вдовцы тоже носят носки в сандалиях?»

И тут же рассмеялась — первый раз за сегодняшний день. Смех получился коротким, тихим, но он согрел комнату лучше, чем догорающий камин. Может, и правда стоит поехать.