Глава 30

На глазах вскипают слёзы, и я часто моргаю, только бы не расплакаться. Толпа недовольных растёт, всё больше мне достаётся сердитых взглядов, злых шепотков. Острое чувство одиночества топит с головой. Никогда не могла похвастаться обилием друзей. Ну вот и не судьба. Одна как-нибудь справлюсь. Хоть невыносимо хочется провалиться сквозь землю, я стараюсь выглядеть уверенной и спокойной, ведь Эстро учил, что извиняться нужно, не теряя достоинства.

— Прошу прощения, я не знала. — Ком в горле мешает говорить, но я продолжаю: — Мне жаль, что доставила вам столько неудобств.

Люди качают головой, ворчат себе под нос, но расходятся. Вижу, как расталкивая народ, ко мне пробирается Тессара, но я отворачиваюсь и иду к магазинчику. Одно хорошо: он теперь и правда открыт.

Внутри царит приятный после солнца полумрак, а запах свежеиспечённого пирога сводит с ума, особенно если знаешь, что денег в обрез.

За прилавком румяная старушка с лучистым взглядом встречает меня вопросом вместо приветствия:

— Тессара надоумила? Она-она, увидала вас из окна.

Нет смысла отпираться, поэтому молча киваю.

— Ах, Тессара! Ах, поганка! Мало её в детстве пороли. Замуж пора. Да кто её такую возьмёт? Дураков пока нет. У неё что подумается, то тут же и делается. Не расстраивайся, детка, народ у нас добрый, хоть и крикливый. Ты не стой, проходи, я лейра Анаисето, мой это магазинчик, самый большой в Дородо. Вот я торгую, за порядком слежу, зять мясом занимается да продукты из Эомлара возит, дочь печёт да зелень выращивает. А я торгую, говорила уже. Но если надо, там дальше есть лавка мясника, бакалея и лоток зеленщицы.

Лейра Анаисето болтает не умолкая, поэтому я просто показываю пальцем, что хочу взять. Старушка радушно принимает заказ, заворачивает продукты в промасленную бумагу и укладывает в мою корзину. Беру капусту, она недорогая, несколько больших яблок и пучок зелени, ржаной хлеб и немного сметаны в туеске. Пока лейра Анаисето хохоча рассказывает, как у соседки той весной во время урагана улетели панталоны с верёвки, попали на крышу и развевались там белым флагом, я раздумываю, могу ли позволить себе пять яиц, немного сахара и кусочек говядины. Всё-таки беру.

— Вот, — продолжает щебетать Анаисето. — У нас обычно не залежи, самое необходимое. Кому нужно, в Эомлар едут. Но скоро ярмарка, к нам с округи торговцы заявятся. Многим разжиться можно будет. На зимней ярмарке такую чудесную пуховую пелерину отхватила. Так ведь как было, цену-то за неё заломили, а под конец ярмарки вполовину скинули. На-ка вот, держи. За знакомство подарок.

Анаисето протягивает мне пирожок с яблоком, и я довольно улыбаюсь. Расплачиваюсь и направляюсь к двери, но торговка идёт за мной, продолжая говорить. На этот раз про то, как тринадцать лет назад жуки сожрали весь урожай. Я вежливо слушаю, не перебиваю, на самом деле хочу выгадать ещё немного времени, чтобы собраться с силами, прежде чем выйти из магазина. Сейчас опять все будут на меня глазеть.

У дверей вьётся тот же несчастный кот, но старушка не пускает его. Кот самый обыкновенный, как тысячи тысяч других котов. Я их называю фрачными, потому что у них белая грудка и лапки, а остальная шерсть чёрная, отчего похоже, что кот будто бы во фраке.

Кот заглядывает голодными глазами в лицо торговке, но дёргается от каждого её движения, видимо, привык, что его прогоняют. Сегодня я чувствую себя, прям как этот кот. Всем бывает одиноко. И не важно, ты кот-бродяга или бедная девушка, которую некому защитить. И некому пожаловаться на невзгоды.

— Чей же кот? — невпопад спрашиваю я, и лейра растерянно смотрит на меня, прервав свою бесконечную речь.

— Чего? А, кот! Так ничейный уже. Старый он, зубы растерял, мышей плохо ловит. Куда он нужен такой? Жил там, в тамошнем конце. — Она махает куда-то далеко налево. — Теперь бродит, что найдёт, тем и живёт. Подохнет, поди, к зиме.

— Бедный ты мой. За что же так? — шепчу я коту, наклоняюсь, чтобы погладить, но кот отбегает подальше, зыркает большими глазами.

Обменявшись ещё несколькими ничего не значащими фразами, я прощаюсь с торговкой, и она скрывается в магазине.

На площади расхаживает Тессара, однако я игнорирую её, шагаю в сторону дома. Но она догоняет меня.

— Ну что ты дуешься? Потешно же получилось.

Я молчу и иду дальше.

— Фи! Ну и гордячка, — фыркает она. — Шуток не понимаешь.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней.

— Ты выставила меня на посмешище, напугала людей. Это не смешно.

— Нашему болотцу не мешает встряхнуться. Ничего не происходит. — Тессара разводит руками. — Из событий только вы, богатеи, понаехали. Как мёдом тут намазано.

— О чём ты?

— Недавно явился весь из себя такой серьёзный Дэрейер, целый шес! Снял особняк Ваанлеров. Они вдруг сдали ему свой дом и на старости лет сорвались в путешествие. А вчера ты прикатила и тот раскрасавчик Холторда. Шебутной такой, столько энергии, как у молодого козлика, так и скачет туда-сюда. Не успел в гостиницу заселиться, так понёсся в ратушу документы изучать. А сегодня целый день ходит восхищается нашей архитектурой. Мы и не знали, что у нас архитектура есть. Дома как дома, таких в каждой деревне пруд пруди. Полоумный он какой-то.

— Вовсе и нет! — возмущаюсь я. Лаодориус мне чужой, но он с такой добротой отнёсся ко мне, спас — пусть и случайно — из лап Хальсена, поэтому мне очень неприятно, что Тессара позволяет себе обзывать его. — У лейра Лаодориуса просто своеобразный характер, вот и всё. Он творческий человек. В газеты о Дородо напишет. Может, к вам гости приедут, путешественники.

— Угу. Толпами повалят. А ты, небось, тоже писательница? Развелось вас тут.

— Почему тоже? Почему развелось?

— Ну Холторда в газеты пишет, шес Дэрейер — писатель-историк.

— Писатель? Шес? Вот это да. Никогда бы не подумала.

— Угу. Ходит-бродит по округе с умным видом или у себя сидит, высматривает вдали чего-то. Лучше бы эти господа приехавшие невесту высматривали. — Тессара поправляет декольте. — А то только бесполезно слоняются. Ну? Так ты писательница, художница? Как там, рифмоплётка?

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Конечно, зачем тебе, богатенькой, утруждаться.

Я хлопаю корзинку на землю.

— Тессара! Деньги, к твоему сведению, не определяют человека. И среди небогатеньких встречаются недостойные и пакостники. Как и пакостницы. — Я пристально гляжу ей в лицо, пока она не отводит глаза. — Если хочешь знать, вовсе я не богатенькая и не шесрима. Я неродная дочка шеса Марраша, он был просто моим опекуном. Усадьба мне досталась чудом, однако богатств у меня нет, как и слуг, гувернанток, поварих и горничных.

— У-у-у, — тянет Тессара. — Что ж ты из старика не вытрясла побольше? — Она натыкается на мой злой взгляд и пятится: — Ну ладно-ладно. Опять шуток не понимаешь? Тебе надо обзавестись чувством юмора. Я взаправду же думала, ты дочка его. Я помню, он жил здесь, опекун твой, но мало. Слышали мы что-то там политическое, но нам-то всё равно. Я ещё подростком была. Мы ходили на него смотреть, как на диковинку. Ждали магии. А он смурной был, можно подумать, забот у него полно. А чего заботиться-то? Нанял слуг да сиди себе, на солнышке грейся. Потом и вовсе уехал. Что, спрашивается, приезжал? Умер он, да?

Я только тяжело вздыхаю. Тессара молчит, срывает несколько листов с ближайшего куста и растирает между пальцами.

— Ладно, ты меня заболтала. А мне работать ещё. Я ж не ты.

Махнув рукой, Тессара быстро уходит обратно, а я только закатываю глаза: никогда не встречала таких наглых девиц. Я наклоняюсь за корзинкой и вижу, что из кустов неподалёку на меня смотрит тот кот-бродяжка. Его, наверное, запах еды привлёк.

Я медленно опускаюсь на корточки, и кот опасливо, с остановками, приближается. Осторожно касаюсь пыльной шерсти.

— Да, дружочек, люди дарят любовь, люди же и забирают её. Или умирают, оставляя тебя совсем одного. — Кот трётся о мою руку, щурит жёлтые глаза. — Может, забрать тебя себе?

❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀❀