Глава 20

Маркуса допрашивали в подвале усадьбы. Лорд настоял, чтобы я осталась в своей комнате, но, разумеется, я не послушалась. Слова «останьтесь здесь» в моей личной системе координат всегда читались как «немедленно иди и выясни, что происходит». Вместо этого я стояла за тяжелой дубовой дверью, прижавшись ухом к узкой щели, и ловила обрывки разговора. Мысленно я ругала себя за то, что не догадалась захватить запасную пару обуви, так и стояла полуобутая.

Подвал был холодным и сырым. С низкого каменного потолка неспешно капала вода. Воздух здесь был спёртым и густым, сильно пахло плесенью и мокрым камнем.

Я прижалась плечом к двери, чувствуя, как грубое дерево царапает щёку. Подслушивать некрасиво. Но, во-первых, я никогда не обещала быть хорошей девочкой. Во-вторых, это профессиональный интерес. Археолог, стоящий у двери с ухом, прижатым к щели, это, если подумать, почти метафора. Мы всегда «подслушиваем» прошлое. Только у прошлого нет дверей, а тут есть. Так, думай тише, Елисеева. И так плохо слышно. И главное — не чихнуть. Потому что чихнуть сейчас это всё равно что написать в общий рабочий чат не то сообщение. Даже если удалишь, всё равно кто-то уже увидит.

— Не знаю, кто они! — донёсся голос Маркуса. Он дрожал и срывался на высоких нотах. — Мне передавали деньги через тайник. Я никогда не видел их лиц!

Голос его ломался на гласных, словно горло сжималось от слёз. Я услышала, как он снова всхлипнул. Он что, плачет? Я ожидала увидеть хладнокровного предателя, а слышу испуганного мальчишку. Но и испуганный мальчишка может быть опасен, если за ним стоят люди, которые умеют пугать. Так, Алина, сочувствие — это хорошо, но доверчивость — нет. Соберись!

Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как замёрзшие пальцы на босой ноге почти не гнутся. Надо было прихватить по дороге сапоги, ну, или хотя бы носки потеплее. Но нет, я же у нас леди. Леди не бегают по подвалам в носках. Леди вообще не стоят под дверями. Леди сидят в комнатах, вышивают и ждут, пока им принесут новости. Ну, или в моём случае листают ленту новостей, если бы здесь был интернет и мой мобильный работал. Но увы! Поэтому я стою тут, в одной туфле, как заправский шпион, и подслушиваю. В том смысле, что не как шпион в одном ботинке, а я в наполовину босая. Господи! Угомони свои мысли, Елисеева. Слушай, давай.

— Где тайник? — спросил лорд.

Он не давил, но задал вопрос так, что ответ становился единственным возможным действием.

— В старой часовне, у восточной стены. Я забирал мешочек с монетами, а оставлял сведения о патрулях.

— И яйца?

— Нет! Яйца забирали другие. Я только открывал проходы и отвлекал охрану.

— Кто эти другие?

— Клянусь, не знаю! Они всегда в капюшонах, всегда ночью. Я боялся смотреть. Но у них был странный акцент. И они пахли серой. Как от паровых машин на верфях.

Послышался звук удара. Кажется, лорд хлопнул ладонью по столу. Звук был резкий и сухой, как треск выстрела. Я вздрогнула, чувствуя, как по шее пробежал холодок. Я замерла, прижав ладонь к груди, и только потом поняла, что задержала дыхание.

Я снова прижалась ухом к щели и постаралась сосредоточиться. Внутри меня всё дрожало, но не от страха. Вернее, не только от страха. Ох, чую одним местом, что это только начало. И то, что я слышу сейчас, это не вся правда. Маркус боится, а страх — плохой союзник. Он заставляет врать. Или говорить правду, но не всю.

— Ты предал Заповедник, Маркус. Предал меня.

— Простите, лорд Фаррер! У меня не было выбора! Они угрожали отцу! Сказали, что убьют его, если я не помогу!

Повисла тишина. Такая густая, что мне показалось, будто я могу её потрогать. Потом снова заговорил лорд. На этот раз тише, но от этого не менее жёстко. Каждое слово падало, как камень в воду.

— Если ты скажешь правду, я позабочусь о твоём отце и переведу его в лечебницу при столице. Но если соврёшь хоть в одном слове, клянусь, ты пожалеешь.

— Я скажу! Всё скажу! Только защитите отца! Он стар, он болен, он ни при чём...

Я отошла от двери и прислонилась к стене. Камень холодил лопатки даже сквозь ткань платья. Я почувствовала, как по спине расползает ледяная сырость. Внутри всё кипело. В какой-то степени я понимала Маркуса. Когда речь идёт о близких, границы размываются. Любовь — это не только тепло и забота, но и страх. Страх потерять. Страх не успеть. Страх оказаться беспомощным. Мои родители погибли, когда мне было пятнадцать, и с тех пор я жила с этим страхом. Маркус боялся за отца и поэтому предал. Я не могу его оправдать, но понять я вполне могу. Да, он поставил под удар не только заповедник, но и всех, кто ему доверял. Но где-то внутри сидела мысль, что на его месте я, возможно, сделала бы то же самое. Если бы угрожали отцу. Если бы он был жив. Чёрт. Почему всё так сложно? Почему нельзя, чтобы злодеи были просто злодеями, а жертвы — просто жертвами? Нет. В жизни всегда полутона. И это бесит.

Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы немеют от холода. Я уже вообще вся замёрзла, но заставить себя уйти не могла.

Из подвала вышел лорд. Увидев меня, он нахмурился.

— Я же просил остаться наверху.

— Знаю. Простите. Но я не могла сидеть в комнате, пока вы там один.

— Я не один. Со мной были егеря.

— Всё равно. Я хотела услышать всё сама. И, кстати, часовня — это ловушка.

Он замер, и его усталый взгляд мгновенно стал острым.

— Что Вы имеете в виду?

— Восточная стена старой часовни. Сегодня утром, когда я смотрела архивные чертежи с Томасом, там не было никакой восточной стены, часовня полуразрушена. Но зато там есть старый колодец, засыпанный после эпидемии два века назад. Что-то подсказывает мне, что Маркус нас обманывает и это вовсе не тайник. А, например, засада, если кто-то узнает про их тёмные делишки.

Лорд смотрел на меня долго. Очень долго. А потом медленно выдохнул.

— Ты права. Чёрт возьми, ты права. Я отправлю егерей проверить периметр колодца. Но мне нужно ехать на верфи. Если они пахнут серой, значит, они прячут яйца в доках.

— Я с Вами.

— Нет.

— Лорд Фаррер...

— Я сказал нет. Вы и так едва не разбились, когда помчались в погоню за Маркусом. Я не могу позволить себе потерять Вас. Пойдёмте в кабинет, Вы вся озябли.

Всю дорогу до кабинета мы молчали. По пути он попросил служанку сделать чай. Войдя в кабинет, он налил себе бренди. Принесли чай, с мятой и мёдом. Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно пробирается под кожу, согревая озябшие пальцы.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Я останусь. Но обещайте мне, что Вы не станете рисковать и вернётесь.

— Вернусь.

— Обещайте.

Он подошёл и взял меня за руку. Я подняла глаза, встречая его взгляд. Его зрачки были расширены, и в них отражалось пламя свечи. Два крошечных огонька, тёплых и почти живых. Я заметила, как он сглотнул, как кадык дёрнулся, и от этого моё сердце пропустило удар. Он нервничает. Лорд Фаррер нервничает. Это так неожиданно, но от этого я нервничаю ещё больше. Мы стоим, как два идиота, посреди кабинета, и держимся за руки. И молчим. Я не знаю, сколько это длится. Может, секунду. Может, вечность. Пока он не отвечает:

— Обещаю.

И я впервые позволила себе поверить ему без остатка. Я почувствовала, как его пальцы на секунду сжались крепче, будто он хотел чего-то большего. Затем он медленно, очень медленно отпустил мою руку. Моя ладонь повисла в воздухе, всё ещё храня тепло его прикосновения. Я опустила взгляд, рассматривая свою руку так, будто видела её впервые. Вот и всё. А мне так хотелось, чтобы он меня поцеловал… Ну, ты и размечталась, Елисеева.

Он отошёл к двери, но на пороге обернулся.

— Алина.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что Вы рядом.

Он вышел, а я так и осталась стоять посреди кабинета, прижимая к груди остывающую чашку чая. На тыльной стороне ладони всё ещё ощущалось тепло его пальцев. За окном начинало светать и снова начинался дождь. Я подошла к окну и увидела, как лорд садится на ящера, как он поднимает воротник плаща, как оборачивается на моё окно.

Я стояла, прижав ладонь к губам, и впервые за долгое время не могла подобрать ни одной шутки.