Глава 22

— Самозванка! — звенела Гвендолин посреди зала, размахивая моим приглашением так, будто это не билет, а лицензия на убийство.

Я стояла на лабутенах, в платье Насти, с кольцом на пальце и ощущением, что меня сейчас будут проверять не на любовь, а на прочность нервной системы.

Барсик рядом прищурился.

— Марина, — прошипел он, как начальник в момент, когда презентация не открылась. — Отчитайся: что скажешь?

— Правду, — выдохнула я.

— Умничка, — кивнул кот. — Только без истерики. И без воды. Король не пьёт воду, он пьёт короткие ответы.

Король медленно поднял руку.

Зал заткнулся моментально, как чат после "все на созвон".

— Билет, — сказал он. — Вижу. Скандал — тоже вижу. Речи — не хочу.

Он посмотрел на меня.

Не злой.

Скорее уставший до костей и раздражённый тем, что опять кто-то решил устроить спектакль.

— Марина Соколова, — произнёс Король, и у меня кольцо на пальце тут же сжалось, как жёсткий браслет контроля. — Любите ли вы моего подданного Дейрона или вы здесь ради выгоды?

Зал притих так, что я услышала, как у Петровича в парадном комбинезоне щёлкнула пуговица.

Дейрон стоял рядом.

Бледный.

Как полотно.

Как человек, который привык воевать мечом, но не привык быть "предметом обсуждения".

Я посмотрела на него и внезапно поняла: да, он странный. Да, он молчит. Да, его мама — катастрофа в лорнете.

Но он — мой.

И он правда старался.

Кольцо сжалось сильнее.

Не больно, но так, что внутри всё стало честным.

Вот оно. Экзамен. И если я сейчас скажу что-то "вежливое" — меня разденет правда, кольцо почернеет, и мы все дружно умрём. Отличный вечер.

Я сделала вдох.

— Ваше Величество, — сказала я, и слова потекли сами, как отчётность в конце квартала: хочешь — не хочешь, а сдавай. — Я люблю его, несмотря на то, что он боится пауков и пишет стихи, от которых вянут уши.

В зале кто-то подавился воздухом.

Изольда сжала лорнет так, будто хотела сломать его силой фамилии.

Дейрон моргнул.

Раз.

Два.

Словно пытался принять, что его сейчас публично любят и публично же… чуть-чуть унижают.

— И да, — продолжила я, потому что кольцо требовало не только любви, но и конкретики, — его финансовые отчёты — это единственное, что держит этот замок на плаву.

И тут кольцо вспыхнуло.

Не просто "зелёненьким".

Оно сияло таким ярко-зелёным светом, что половина зала реально зажмурилась.

— Ого, — сказал Король, прикрывая глаза ладонью. — Такой мощной правды я не видел со времён своей первой свадьбы, когда жена сказала, что корона мне велика.

Кто-то нервно хихикнул.

Кто-то прыснул.

Даже одна горгулья прошептала другой:

— Я же говорила, честность — это булка. Сытно.

Барсик тяжело вздохнул, как будто его только что заставили испытывать эмоции.

— О-о-о, как пафосно, — протянул он. — Кольцо сейчас взорвётся от искренности. Даже мне стало немного неловко за то, что я украл вчерашнюю сосиску.

— Ты украл сосиску?! — шепнула я.

— Не отвлекайся, — отрезал кот. — Сейчас у нас следующий блок: "Гвендолин делает вид, что она благородство".

Гвендолин, конечно, не выдержала.

Она подалась вперёд, подняла подбородок и попыталась возразить красиво — в стихах, в рифмах, в своём эльфийском пафосе.

Но злость сожрала ей мозг быстрее, чем я — отчёты за январь.

— Правда ваша — ерунда, — выкрикнула она, и рифма получилась настолько школьной, что мне стало физически стыдно за весь зал. — Я злая баба, да-да-да!

Тишина.

Потом где-то у колонны Петрович тихо сказал Михалычу:

— Ну всё. Стихи закончились. Началась Россия.

Михалыч кивнул:

— Сейчас будет драка.

Король посмотрел на Гвендолин, как на человека, который принёс ему на дегустацию компот вместо вина.

— Ты сказала "злая баба", — устало произнёс он. — И это, кажется, первая честная фраза за вечер.

Гвендолин задрожала.

Не от страха — от ярости.

Она резко вытащила из рукава маленький флакон.

Тёмное стекло.

Внутри — будто ночь.

— Если честность победила, — прошипела она, — тогда пусть победит тьма!

И разбила флакон о пол.

Звук был тихий.

Но последствия — как отключение света во всём бизнес-центре.

Зал погрузился во тьму.

Не "свечи не горят".

А тьму такую, что у меня в голове сразу включилось: это не романтика, это авария.

Кольцо на пальце холодно пульснуло.

Барсик рядом напрягся.

— Марина, — прошипел он. — Отчитайся: ты видишь?

— Нет, — сказала я честно.

— Отлично, — кот вздохнул. — Тогда слушай.

Из темноты раздался шорох.

Сначала тихий.

Потом громче.

Как будто кто-то очень большой ползёт по ковру из дорогих гобеленов и чужих надежд.

И из теней, прямо у трона, вылезло нечто.

Сначала я увидела силуэт.

Потом — очертания лап.

Потом — блеск глаз.

Паук.

И не просто паук.

Иллюзорный Паук-Пожиратель размером с карету.

Дейрон рядом замер.

Просто окаменел.

Я почувствовала, как его рука судорожно дёрнулась — и остановилась.

Как у человека, который хочет бежать, но не может.

— Дейрон… — прошептала я.

Он не ответил.

Только дыхание стало коротким, рваным.

Гвендолин где-то в темноте засмеялась.

— Теперь посмотрим, — прошипела она, — кого ты любишь, Марина. И кого он любит — когда ему страшно.

Барсик поднял хвост, как флаг.

— Я кот, а не экзорцист, — сказал он ледяным тоном. — Но если эта тварь сейчас поцарапает Короля, нас всех закроют. Марина, у тебя есть план?

Я посмотрела на тьму.

На паука.

На Дейрона, который цепенел.

На свои лабутены.

И поняла: план есть только один.

Очень земной.

Очень материальный.

И очень… обувной.