Глава 32 · Безмолвный свидетель

Аделина

Ожидание… ожидание… растянувшееся в тягучую, нервную паузу, оказалось неожиданно прервано тихим стуком в дверь.

— Госпожа? Это я, Мирэн.

Я распахнула дверь. На пороге стояла не только моя бледная служанка, но и Гарет. Его мощная фигура в простом, но чистом камзоле почти заполнила дверной проём. На его обычно открытом лице читалась смесь облегчения и настороженной бдительности.

— Гарет! — не сдержалась я. За эти дни практически полной изоляции его присутствие стало олицетворением хоть какой-то связи с тем, что я могла с натяжкой назвать «своим».

— Госпожа, — он склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне. — Мне разрешено сопровождать вас в пределах дворца и парка.

Хм, император решил сменить тактику?

Показывает мне то «плохого», то «хорошего» полицейского.

Каким бы ни были его мотивы, сейчас я просто была счастлива видеть Гарета.

А ожидание результатов второго этапа давалось трудно. Слишком сильно я цеплялась за идею через победу на данном этапе попасть в императорскую библиотеку.

— Мы… мы подумали, вам, наверное, тяжело сидеть в четырех стенах, — заговорила Мирэн, теребя платочек. — Госпожа, может, желаете прогуляться? В парке сейчас так красиво… и можно посмотреть дворец снаружи. Мы готовы вас сопровождать.

Идея была не лишена смысла. Сидеть и ждать, пока Аргин и Вардан разберут ответы участниц отбора, было пыткой. А карта местности — даже просто визуальная — могла пригодиться. К тому же, рядом с Гаретом я чувствовала себя в относительной безопасности.

— Хорошая мысль, — согласилась я. — Пойдёмте.

Мы вышли в коридор. Стражники у двери — те же двое — молча отступили, давая пройти, но их взгляды, тяжёлые и недоверчивые, провожали нас. Мы спустились по широкой лестнице в нижние галереи, миновали залы с гобеленами и вышли через боковую дверь в парк.

Воздух встретил нас прохладной свежестью, смешанной с ароматом незнакомых цветов и влажной земли после недавнего дождя. Над нами светило одно, более низкое солнце, окрашивая всё в золотисто-янтарные тона; второе, высокое и бледное, лишь оттеняло тени. Парк императорского дворца поражал масштабом: не просто ухоженные клумбы, а целый ландшафт с искусственными холмами, ручьями, перекинутыми изящными мостиками, и рощами деревьев с серебристой листвой.

Мы шли по выложенной светлым камнем дорожке. Мирэн, оживившись, тихо указывала на редкие растения, называя их странными, мелодичными именами. Гарет шёл чуть сзади, его взгляд постоянно сканировал окрестности — кусты, повороты аллей, дальние фигуры садовников.

Я же пыталась запомнить планировку. Главное здание дворца — громада из тёмного камня и стрельчатых окон — возвышалось позади нас. Впереди угадывались очертания каких-то павильонов, может быть, оранжереи. Слева, за высокой живой изгородью, виднелись крыши других строений — возможно, конюшни или казармы стражи.

Я медленно шла по тропинке, направляясь к кипарисовой аллее, но судьба распорядилась иначе. Едва я обогнула большой фонтан с каменными водяными лилиями, как из-за поворота показались двое.

Сначала я не обратила внимания — просто отступила в сторону, чтобы пропустить идущих навстречу. Но потом мой взгляд скользнул по мужчине, и сердце замерло, а потом ударило с такой силой, будто хотело вырваться из груди. Ноги стали ватными.

Это был он. Луциан.

Бывший жених Элианы. Тот, кто восемь лет назад разорвал нашу помолвку из-за внезапного «возвышения» его семьи и «необходимости более выгодной партии», а также на фоне того, что у Элианы так и не проснулась магия рода.

Он изменился. Исчезла та юношеская легкость, что была тогда, когда Элиана знала его. Теперь ему двадцать семь, и он выглядел солидно, даже утяжеленно. Его некогда стройная фигура обрела полноту, особенно в лице и в области талии, которую тщетно пытался стянуть дорогой, вышитый серебром камзол из темно-синего бархата. Лицо, когда-то открытое и смешливое, теперь было гладким и слегка одутловатым от хорошей жизни. Уголки губ, всегда готовые сложиться в улыбку, теперь казались подчеркнуто вежливыми и опущенными вниз. Только глаза — карие, как и прежде — на мгновение встретились с моими, и в них мелькнуло нечто неуловимое: не то удивление, не то досадливое узнавание, быстро прикрытое ледяной вежливостью.

Рядом с ним, изящно положив руку на его согнутую в локте руку, шла его жена. Леди Виолетта. Она была хрупкого сложения, с острым, аристократичным личиком, напоминающим фарфоровую куклу. Ее светло-русые волосы были убраны в сложную прическу с жемчужными нитями, а платье нежно-сиреневого оттенка, расшитое серебряными узорами, кричало о дороговизне и самом последнем столичном вкусе. Ее большие голубые глаза смотрели на мир с врожденной, чуть надменной снисходительностью. На губах играла крошечная, учтивая улыбка.

Боги, он растолстел, — мысленно усмехнулась Элиана внутри меня, и ее голос прозвучал как глоток ледяного вина, отрезвляя мой первый испуг. И обзавелся этакой хрупкой статуэткой. Смотри, как она держится — будто несет на голове корону.

Мы замерли, глядя друг на друга. Луциан первым нарушил тягостное молчание, сделав безупречный, светский поклон.

— Леди Элиана. Какая… неожиданная встреча. Я слышал, вы участвуете в отборе. Поздравляю с прохождением первого этапа. Хоть и в столь странной манере.

Его голос был ровным, гладким, лишенным тех теплых интонаций, что помнила Элиана, а в ударении на фразе «в столь странной манере» звучала издевка.

— Благодарю вас, лорд Луциан, — ответила я, заставляя свои губы сложиться в подобие улыбки. Мой собственный голос показался мне чужим. — Вы прекрасно выглядите. И ваша супруга, конечно же.

Леди Виолетта кивнула, едва заметно. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по моему скромному платью служанки-кандидатки.

— Мы наслаждаемся прогулкой по садам, — сказала она тонким, звонким голоском. — Они, конечно, не идут ни в какое сравнение с садами моих родителей в Эльфийском ущелье, но для столицы довольно милы. Вы ведь из провинции, не так ли, леди Элиана? Должно быть, для вас здесь все в новинку.

Аделина

Ее слова были обернуты в шелк учтивости, но каждый из них был маленькой иголочкой.

О, провинциальная мышка, — зашипела внутри Элиана. — Смотри, как она выпячивает свой «знатный род». Чувствуешь запах старых денег и нового тщеславия?

— Да, сады восхитительны, — парировала я, игнорируя ее колкость. — Особенно кипарисовая аллея. Она навевает мысли о вечном.

Луциан слегка побледнел, его взгляд на миг метнулся в сторону темных деревьев, за которыми, как он мог догадываться, было кладбище. Место, которое всегда пугало его своей «мрачностью».

— Вечное — удел немногих, — сухо заметил он, словно отмахиваясь от темы. — Мы же предпочитаем наслаждаться настоящим. Не правда ли, дорогая?

Он потрепал руку жены, и та ответила ему сияющей улыбкой. Но в ее глазах что-то шевельнулось.

Сомнение…?

— Если бы не наш союз, вы, наверное, сейчас был бы свободной леди и мог бы попытать счастья на этом самом отборе. А лорд Луциан, выходит, лишил вас шанса стать императрицей.

Я говорила это как шутку, ведомая порывом Элианы, но в воздухе повисла колючая, неловкая тишина. По всему выражению лица леди Волетты было видно насколько я попала в корень ее сомнений.

Луциан нахмурился.

— Леди Элиана, не говорите вздора. У моей дорогой супруги никогда не было таких амбиций. Наш союз — самое лучшее, что могло с нами случиться.

Но леди Виолетта, кажется, решила проявить свою «остроту».

— Конечно, мы с тобой счастливы, мой милый. Но вот леди Элиана… — Ее голубые глаза снова устремились на меня, и в них теперь светился неподдельный, ядовитый интерес. — Вы же были помолвлены, верно? До нашего с Луцианом знакомства. Интересно, о чем вы думаете теперь, глядя на него? Возможно, сожалеете, что тогда он не сделал вам предложение? Ведь тогда вы сейчас были бы замужней дамой под защитой… — она сделала многозначительную паузу, — не рисковали еще больше своим положением или даже жизнью здесь.

Гнев, горячий и ясный, исходивший от Элианы вспыхнул во мне. Но прежде, чем я успела открыть рот и высказать, все то, что так хотела сказать Элиана я совладала с собой….

Не к чему сейчас конфликты, когда за я живая мишень…

Внутри меня зазвучал голос Элианы, холодный и отчетливый, как удар стали о камень:

Скажи ей. Скажи этой нарядной кукле правду. Он не отказался от меня. Он продал себя, как товар, за ее титул и кошелек. А теперь он просто тучный, удобный муж для дамы, играющей в светскую жизнь. У него есть только она, ее деньги и его собственная трусость.

Я сделала глубокий вдох. Гнев уступил место странному, леденящему спокойствию.

— Я ни о чем не сожалею, леди Виолетта, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно. — Ни о разорванной помолвке, ни о своем решении приехать сюда. Видите ли, я верю, что судьба ведет нас туда, где мы можем проявить себя наилучшим образом. Кто-то находит свое счастье в тихой гавани выгодного брака. — Я позволила своему взгляду мягко скользнуть по их сцепленным рукам. — А кому-то… кому-то предназначено плыть против течения. Даже если это рискованно. Это вопрос выбора. И я свой сделала.

Лицо Луциана покрылось краской — то ли от злости, то ли от стыда. Леди Виолетта на мгновение потеряла свою сладкую улыбку, ее губы тонко сжались.

— Как… романтично, — выдохнула она, и в ее голосе впервые появились нотки раздражения. — Надеюсь, ваша судьба будет к вам благосклонна. И что вы не утонете в этих… течениях.

— Благодарю за заботу, — кивнула я. — А теперь, прошу прощения, меня ждут. Приятной вам прогулки.

Я сделала легкий реверанс и, не дожидаясь ответа, шагнула мимо них, направляясь прочь от фонтана, вглубь сада. В спину мне бился взгляд — тяжелый, недовольный взгляд Луциана и холодный, колючий — его жены.

Я шла, почти не видя дороги, пока голос Элианы не вернул меня к реальности.

Вот видишь? Призраки прошлого. Они толстеют, глупеют и обрастают дорогими тряпками. Он боится ее, а она презирает его за эту трусость и мучает теми амбициями, которых у него никогда не было. Иди дальше. Их тени не должны закрывать тебе солнце. Твое будущее впереди. И оно не здесь, среди этих позолоченных клеток.

Ее слова были жесткими, но они словно смыли с меня липкую паутину той встречи. Я выпрямила плечи и ускорила шаг, сердце теперь билось ровно и твердо.

— Иди левее, — вдруг прозвучал в голове голос Элианы. Он был тихим, задумчивым. — Там, за кипарисовой аллеей… там должно быть кладбище. Родовое. Где похоронены все Таргоны и те, кто был им близок.

Кладбище. Место, полное истории, тишины и… возможно, ответов. Сердце ёкнуло. «Дневник прапрабабки лежит у меня на груди. А её могила может быть здесь».

Я незаметно свернула с основной аллеи на более узкую, усыпанную гравием тропинку, ведущую как раз в сторону той самой кипарисовой аллеи. Мирэн, увлечённо рассказывая о голосующих лилиях, не сразу заметила мой манёвр. Гарет, нахмурившись, сделал шаг, чтобы последовать за мной, но в этот момент из-за куста выскочил дворцовый котёнок, за ним — запыхавшийся юный садовник. На мгновение путь Гарета оказался перекрыт этой нелепой сценой.

— Госпожа, подождите! — крикнула Мирэн, но её голос уже терялся в шелесте высокой, подстриженной живой изгороди, что внезапно сомкнулась вокруг меня.

Я не планировала отрываться. Но ноги будто шли сами. Тропинка вилась между древними, могучими кипарисами, их вершины терялись в сдвоенном свете солнц, создавая под собой зону прохладного, почти сумеречного полумрака. Воздух стал другим — тихим, густым, наполненным запахом хвои, влажного камня и времени.

Я вышла на небольшую круглую площадку, вымощенную чёрным и белым мрамором. И замерла.

Аделина

Передо мной раскинулось императорское кладбище. Это не было мрачным полем крестов. Это был сад памяти. Среди ухоженных газонов и стриженых кустов возвышались надгробия — не простые плиты, а настоящие произведения искусства: изящные саркофаги из белого мрамора, бронзовые скульптуры спящих воинов и дам, склонённые фигуры плакальщиц. Каждое захоронение было обнесено низкой оградой из кованого металла с уникальным узором — гербом рода.

Тишина здесь была не мёртвой, а глубокой, насыщенной, словно само время замедляло свой бег. И меня потянуло вглубь. Неосознанно, повинуясь странному, щемящему чувству в груди — прямо там, где лежал бархатный мешочек с ожерельем.

Я шла между могил, читая высеченные имена и титулы. Основатели династии, полководцы, советники… И вот, в самом старом углу, под сенью плакучей ивы с серебристыми листьями, я увидела её.

Статую женщины, высеченную из цельного блока молочно-белого мрамора. Она сидела не в скорбной позе, а с прямой спиной, в короне, удивительно похожей на ту, что я видела на портретах в поместье де Фламме. Её лицо, сохранившее следы былой красоты и невероятной воли, было обращено не к небу, а куда-то вдаль, за пределы кладбища. На ее голове была высокая корона. А в центре короны был большой камень. Я почему-то задержала свой взгляд на этом камне. От пластин прижатых к моей груди пошло тепло.

Интересно.

На постаменте было высечено: «Изабелла де Фламме-Таргон. Последняя Истинная. Жена и Императрица. Возлюбленная и Путеводная Звезда. В её пламени угасла эпоха, и от её пепла мы ждём нового рассвета.»

Прапрабабка. Та самая. Автор дневника, лежавшего у меня в потайной складке накидки. Победительница отбора. Женщина, которая была последней Истинной дракона.

Я подошла ближе, не в силах оторвать взгляд от её каменного лица и от того пылающего камня. Ожерелье у моей груди вдруг отозвалось слабым, едва ощутимым теплом, будто вступая в резонанс с камнем на статуе. В голове пронеслась мысль: недостающий элемент…

И в этот момент я почувствовала, что не одна.

Мурашки пробежали по спине. Я медленно обернулась.

В нескольких шагах от меня, на простой каменной скамье в тени раскидистого дерева, сидел он. Император Алексиос Таргон.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к другой могиле — более новой, скромной, но утопающей в белых лилиях. Могиле его жены. Он сидел, слегка ссутулившись, одна рука лежала на колене, другая сжимала какой-то маленький, тёмный предмет. Он был без мантии, в простом тёмно-сером дублете, и в этот момент он не выглядел всемогущим правителем или древним драконом. Он выглядел… человеком. Раздавленным горем. Бесконечно одиноким и уставшим.

Его жена умерла семь лет назад, а он всё ещё так сильно был убит горем.

Если император потерял свою любовь буквально, то я лишь номинально. Мой бывший, сволочь, дышал где-то без зазрения совести в Санкт-Петербурге в моем родном мире и наверняка веселился с моей бывшей лучше подругой.

Стало ли мне жалко в этот момент императора? Да, стало.

Глупо жалеть властителя мира, который мог в любой момент испепелить кого-угодно, в том числе и меня сейчас? Наверное.

Но в данный момент времени, я не могла с собой ничего поделать.

Я замерла, не зная, уйти ли немедленно и незаметно или сделать себя известной. Но что-то удерживало меня на месте. Та же тишина места, та же странная связь, что привела меня сюда, казалось, обволакивала и его.

Я поймала себя на мысли, что в очередной раз зависла при виде императора. Его мощь, скрытый в нем дракон, отчаянно не укладывался у меня в голове. Он казался чем-то нереальным. Сказочным.

Я моем мире драконы и были всего лишь сказкой.

Он вдруг поднял голову. Не резко. Медленно, будто возвращаясь из далёкого путешествия. Его синие глаза, лишённые сейчас ледяного блеска, нашли меня. В них не было ни гнева, ни удивления. Было лишь усталое понимание.

— Ты здесь и ты нашла её, — произнёс он. Его голос был тихим, хрипловатым, лишённым всякой повелительности. Он звучал так, будто он давно ждал, что кто-то здесь появится. — Последнюю из твоего рода, кто разделил наше бремя до конца.

«Наше бремя»? Он говорил о драконах?

Я не нашла слов. Я лишь сделала шаг назад, забыв о реверансе, инстинктивно прижимая руку к груди, где лежали пластины ожерелья.

— Что же ты такое? Какие цели ты преследуешь? — это было сказано таким тоном, что мне захотелось поддаться порыву и рассказать ему всё.

Аделина

Я стряхнула голову, чтобы скинуть с себя, это наваждение, этот порыв слабости. Я смогла себя сдержать. Он опасен для меня. Об этом мне не стоит забывать никогда.

— Не бойся, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как констатация. — Это место… оно вне интриг. Здесь даже император может позволить себе просто… помнить.

Он словно почувствовал мои эмоции.

Странно.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была общей. Наполненной его болью и моим потрясением.

Я задумалась над тем, насколько же сильно чувство боли. Оно способно сломить величие.

Я вспомнила куда привела меня моя собственная боль после предательства жениха и лучшей подруги. А попытка сбежать от этой боли завела меня сначала в пустыню, а потом и в другой мир. А боль Элианы от потери родителей, от того, что ее магия рода так и не проснулась привела к тому, что она чуть ли не уничтожила этот мир в попытке вернуть силу рода и оправдать надежду своих родителей.

Я смотрела на Императора окутанного горем, я понимала, что в своей боли он ничем не отличается ни от меня, ни от Элианы. Он способен творить немыслимое, совершать ошибки, бежать от того, что нужно принять.

— Раз это место вне интриг, тогда позвольте мне сказать следующее: боль заставляет любого делать то, на что бы человек не решился при других обстоятельствах, застилает пеленой ясный взор,… У меня нет иллюзий в отношении себя, я понимаю, что я лишь пешка в вашей политической игре, приманка или элемент отвлечения… Но если вы заботитесь о будущем своей империи, а вы заботитесь, то вам нужно…

— Что мне нужно?

Он смотрел в этот момент не на меня, а куда-то вдаль.

— Открыть глаза…

Император продолжал смотреть куда-то вдаль, потом на мгновение закрыл глаза, а потом кивнул словно каким-то своим мыслям.

Я точно на данный момент не была главным злом империи. Я не замышляла ничего дурного в адрес императора или самой империи, чтобы так пристально за мной следить, забирать мои вещи. Да, в прошлом Элиана поступила опрометчиво. Этого уже не изменить. Предвзятое отношение к Элианне де Фламме, как и желание перестраховаться, я понимаю. Но

И последнюю фразу, я решила произнести вслух:

— Пока горе съедает вас изнутри, вы уязвимы… империя уязвима…

В этом одни из заговорщиков точно были правы.

— Ты ответила на вопрос об угасании, — сказал он вдруг, все также не глядя на меня. — Не как защищающаяся наследница. Как учёный. Как будто смотришь на болезнь со стороны, ищешь причину, а не оправдание.

Я проглотила комок в горле.

— Это… единственный способ, который я знаю, Ваше Величество. Искать истину. Даже если она горькая.

Он кивнул, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью.

— Истина, — повторил он. — Она часто горька. Как пепел. — Он встал со скамьи. Его движения были плавными, полными скрытой силы, но сейчас эта сила была направлена внутрь, на сдерживание чего-то огромного. — Твои вещи будут возвращены тебе завтра.

Это было неожиданно. Не награда. Не наказание. Шаг в сторону. Очередное осторожное предоставление пространства для манёвра.

— Почему? — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Он наконец посмотрел на меня прямо. И в его глазах я увидела не подозрение, не расчёт, а ту самую усталую мудрость, которая, казалось, весила больше всей его короны.

Он осмотрел меня с ног до головы, задержался почему-то на моих волосах. Этот его взгляд показался мне странным.

— Потому что я устал от лжи, Элиана де Фламме. А ты… ты приносишь с собой тишину. И вопросы. Иногда вопросы — единственное, что остаётся у тех, кто слишком долго думал, что знает все ответы.

И он ушёл, растворившись между кипарисами так же бесшумно, как появился.

— Что означает, что «я приносу с собой тишину»? — спросила я у Элианы.

— Не знаю… — тихий шепот Элианы был мне ответом.

Я долго стояла перед статуей прапрабабки, чувствуя, как холодный мрамор передо мной ведет безмолвный диалог с ожерельем у моего сердца.

Почему-то то, что сказал мне император навело меня на мысли, что он знал. Он знал про дневник. Возможно, он знал и про пластины с изображением феникса. И он не отнял их. Он ждал. Чего?

Вдали послышались тревожные голоса Мирэн и Гарета, зовущие меня. Я сделала последний взгляд на статую Изабеллы и быстро пошла на звук голосов.

Сердце билось чаще не от страха, а от странного, щемящего предчувствия. Игра изменилась. Перестал ли император видеть во мне просто пешку и угрозу? Или это очередной его продуманны ход?

И пока я шла навстречу перепуганным слугам, в голове проносилась слова императора и призраки боли в синих глазах дракона.