10

Какого гхарта.

Утро.

Я вышел из спальни, едва плеснув в лицо ледяной водой. Злой после бессонной ночи, в расстёгнутой рубашке, босиком.

И увидел её.

Она стояла у камина с моей медной туркой и грязной вчерашней чашкой, прижатой к груди. Замерла. Губы приоткрыты. Глаза распахнуты.

Мелкая. Худая. Ключицы торчат из-под грубой ткани тёмного платья. Шея тоньше моего запястья.

Зверь внутри рванулся. Я его задавил. Стиснул челюсть, выпрямил спину, заставил себя пересечь кабинет и сесть за стол. Шесть шагов мимо неё. Шесть шагов, на которых я чувствовал её запах, и каждый шаг давался мне тяжелее, чем марш-бросок в полном доспехе.

Она налила кофе. Я взял чашку. Сделал глоток.

И замер.

Кофе, который никто из прислуги за десять лет не мог сварить нормально, вечно приносили пережжённую отраву, а мой ординарец появлялся раз в неделю. Эта девка с тряпкой сварила его идеально. С первого раза.

Какого гхарта. Она даже в этом не может быть обычной?

— Кто тебе сказал, какой кофе варить? — Я нарочно сделал голос жёстче. Холоднее. Хотел, чтобы она вздрогнула.

Она вздрогнула. Побледнела. Но голос не сорвался.

— Никто, господин. Сварила, как умею.

Как умеет. Девка из приюта. Из трущоб. Варит кофе так, что мой ординарец, прослуживший двадцать лет, может пойти топиться от стыда.

Я смотрел на неё. На её руки, красные от ледяной воды, с обломанными ногтями. Руки рабыни. Ничтожество. Мусор. Грязь. Мне должно быть мерзко от одного взгляда на эту кожу.

Но мерзко не было. Было другое. То, от чего хотелось разнести этот стол к гхартовой матери.

— Этот сварен правильно, — сказал я. Зачем? Зачем я ей это говорю? Похвала для рабыни? Я что, совсем рехнулся?

Она стояла передо мной. Тихая. Прямая. Не плакала, не тряслась, не падала на колени. Смотрела в пол, но спину не гнула. И от этой её тихой стойкости меня накрывало ещё сильнее.

— Я могу варить каждое утро, господин. Если прикажете.

Её голос. Тихий, ровный. Она мне предлагает. Спокойно. Будто разговаривает с равным, а не с существом, которое минуту назад едва не сломало ей запястье одним рукопожатием.

Я отвернулся к бумагам. Резко. Потому что ещё секунда, и я бы встал из-за стола, и тогда я не знаю, что бы сделал.

— Приступай к уборке. Спальня, потом кабинет. На столе ничего не двигать.

Она ушла. Закрыла дверь. А я сидел и слушал, как за стеной она заправляет мою постель. Каждый шорох ткани, каждый её шаг по каменному полу отдавался у меня в позвоночнике.

Мой план не работал.

Я это понял на третьей минуте. Она была рядом, и зверь не успокаивался. Он затихал. Мурлыкал. Сворачивался в клубок. Ему было хорошо. Ему было так хорошо, как не было никогда в моей проклятой жизни.

И это было хуже всего.

Днём я вернулся с совета взвинченный до предела. Очередная пустая трата времени. Мышцы гудели, драконья суть рвалась наружу.

Она стояла у книжного шкафа с тряпкой.

Я рухнул в кресло. Уставился в военные отчёты и не видел ни строчки. Слышал каждое её движение. Каждый шорох платья. Каждое её тихое дыхание.

Потянулся к чашке. Пустая.

Повернул голову.

Она уже двигалась. Кувшин, турка, кофе, угли. Руки быстрые, точные. Через две минуты шагнула к столу. Ей пришлось протиснуться мимо моего кресла. Близко.

Ткань её платья скользнула по моему плечу.

Меня прошило. В голове помутилось. Самоконтроль, который я выстраивал десятилетиями, рухнул от одного её случайного касания.

— Я не просил, — голос сорвался на хрип.

— Простите, господин. Убрать?

Она потянулась к чашке. И у меня сорвало тормоза.

Я перехватил её запястье. Тонкая кость под горячими пальцами. Одно неосторожное движение и сломаю.

Она вскинула на меня глаза. Тёмные, огромные, перепуганные.

Я втянул воздух. Страх. Она боялась. Но под страхом было другое. Её пульс бился под моим большим пальцем бешено, рвано. И это был не только страх.

Зверь внутри оскалился, торжествуя.

Я подался вперёд. Мне нужны были её губы. Плевать на гордость. Плевать на всё.

Она тихо выдохнула. Сдавленно. Жалобно.

И этот звук окатил меня ледяной водой.

Стоп.

Что я творю?

Я, лорд Рейгар Горнэр. Высший дракон. Главнокомандующий. А она бесправная рабыня. Если я возьму её силой, здесь и сейчас, подчинившись инстинкту, я стану таким же конченым ублюдком, как мой сводный братец Кэрриан.

Эта мысль отрезвила лучше любой настойки.

Я разжал пальцы. Отвернулся к окну. Вцепился в собственные волосы.

— Оставь.

Шаги. Сбитое дыхание. Она отступала.

А я сидел, уставившись слепым взглядом в карту северных хребтов, и ненавидел себя с такой силой, что от неё можно было плавить сталь.

До вечера она вытирала пыль. Я перебирал документы. Мы не обменялись ни словом. Но каждый её вздох, каждый шорох, каждый её взгляд, брошенный исподтишка, думая, что я не вижу, я чувствовал кожей.

А она думала, что я не замечаю. Дурочка. Я замечал всё. Каждое её движение. Каждый поворот головы. Как она закусывает нижнюю губу, когда тянется к верхней полке. Как убирает прядь за ухо тыльной стороной ладони. Как тихо, еле слышно, напевает себе под нос, когда думает, что я ушёл в бумаги.

К вечеру я знал о ней всё и ничего. И от этого «ничего» хотелось выть.

Когда она спустилась на кухню, я подошёл к окну. Город горел вечерними огнями далеко внизу. Ветер нёс запах камня и дыма.

Мой план провалился. За один день. С треском и грохотом, как то проклятое ведро в коридоре.

Она вернётся утром. Сварит кофе. Будет тихо, молча делать свою работу. А я буду сидеть за этим столом и медленно сходить с ума.

И самое паршивое: я уже ждал этого утра.