Глава 33

На дрожащих ногах я дошла до дома, заперла дверь изнутри и долго боялась открыть окно.

Сомнений не оставалось. Автор письма с угрозой, и тот, кто изуродовал скульптуры — один человек. И он не скупится на театральные эффекты. Но, как бы то ни было, я боялась. И со страхом ждала, что ещё предпримет злопыхатель.

Вечером пришла Ники, от которой я решила не таиться. И вскоре мы уже сидели на кухне у Люси, где ребята, не перебивая, слушали мою историю.

— Ночью со стороны парка доносился стук, — сказал Реджи, когда пересказ событий закончился. — Мне это показалось странным, ведь каменоломни не работают по ночам.

— Почему я не слышала? — удивилась Люси.

— Ты спала крепко. А мне сна за эти дни на всю жизнь хватило, поэтому ночами я просыпаюсь чуть что. Но грохотало недолго. А когда шум утих, по нашей аллее кто-то быстро пробежал. Я успел увидеть лишь краешек тёмного плаща, да закрытый капюшоном затылок.

— Но почему в доме Хальтов никто не отреагировал?

— Отреагировали. Вскоре оттуда послышались крики и собачий лай. Но, как я понял, никого догнать не удалось. Тот человек наверняка воспользовался повозкой или экипажем.

— Ты не догадываешься, кто бы это мог быть? — спросила меня Люси.

Я покачала головой, а потом сказала:

— Ещё недавно можно было спорить на деньги, что это выходки Урсулы Белрейд, если бы та не предложила мне на днях работу.

— Работу? — удивилась девушка.

— Да. Стать гувернанткой для ещё не родившихся наследников лорда и леди Хальт.

Ники, которая уже всё знала, фыркнула.

— Какие глупости! — ахнула Люси. — Я надеюсь, ты не согласилась?

— Нет, конечно. Правда, теперь мне придётся тащиться на обед в их дом, чтобы сказать своё твёрдое нет.

— Не ходи, — потребовала Николетта. — Напиши письмо, и хватит с них. Что-то здесь нечисто. Гувернантка для детей. Пусть родит сначала!

Дождавшись наших укоризненных взглядов, девушка продолжила:

— Эта Лариэль Белрейд такая рахитичная барышня. Непонятно, в чём душа держится. Нет, я, конечно, желаю счастья ей и господину Хальту, но если она осилит хотя бы одного ребёнка, это будет чудо.

— Вообще, не проблема, — заявила Люси и стала собирать чашки со стола. — Не смогут родить, возьмут малыша из приюта или у каких-нибудь неблагонадёжных. Вон как Мари Робсон. Мамаша вроде неё с лёгкостью переложит ответственность за новорождённого на чужие плечи. Ей дети в тягость, и она совершенно не заботится о них. Мари, кстати, снова беременна.

У меня рука дрогнула, а следом из неё на стол со звоном упала ложка.

Как я могла забыть?! К чёрту головы скульптур и диковинные предложения о работе. Детей надо спасать от чудовища, которое смеет называть себя их матерью.

— Линда, ты чего? — Ники склонилась и заглянула мне в глаза.

— Правда, что с тобой? — Люси была уже тут как тут. — Ты так побледнела.

— Ох, девочки. Мари Робсон страшный человек. И мы должны что-то предпринять, пока не стало слишком поздно.

Я рассказала им всё, что узнала утром от Нейтана. Как и следовало ожидать, девочки даже не догадывались о той роли, какую Мари отвела старшей дочери.

— Завтра же я приду к ней и поговорю! — негодовала Ники. — Это чудовищно! Недопустимо!

— И ты считаешь, Мари одумается? — протестовала Люси. — Такие как она лишены чувств. Это её семья, и лезть в неё себе дороже.

— Я могу сходить. И припугнуть, — вызвался Реджи.

— Ещё чего! Ты прекрасно знаешь, что тебе опасно сейчас из дома выходить. Здесь иначе надо действовать.

Ники вдруг остановилась и, воздев руку к потолку, вскричала:

— Знаю! Я знаю, что нужно делать! Сейчас же побегу к падре, и уж он точно поможет.

— Ники, ночь на дворе! Куда ты собралась! Потерпи хотя бы до завтра!

— Нет. Завтра будет поздно, — твёрдо заявила мисс Дейлиш и направилась к двери.

— Я с тобой! — крикнула, подскочив с места. Ники обернулась у порога. — Лучше уж так, чтобы не было утром кривотолков о твоих ночных похождениях. Будем вместе отдуваться.

— Хорошо. Пошли.

И мы пошли.

Лунного света не хватало. В темноте, накрывшей город, я едва различала, куда ступаю. И за тот долгий путь, что предстоял нам, мы, к счастью, ни разу не нарвались на неприятности. Теперь и я носила с собой нож, крепко сжимая жёсткую рукоять, реагируя на каждый шорох. А когда, обогнув церковь, мы оказались возле дома, стена которого была увита густым вьющимся кустом, Ники остановилась.

Она колебалась меньше минуты. Обменявшись со мной решительным взглядом, девушка принялась настойчиво колотить в дверь.

— Падре! — кричала она. — Просыпайтесь! Дело чрезвычайной важности!

Рядом с домиком священника не было других построек, кроме церкви, и крики девушки привлекали лишь расшумевшихся ворон, обитавших в парке возле городского кладбища.

Дверь скрипнула замком. А когда отворилась и за ней показался заспанный священник в одной рубашке и кальсонах, прикрытых наскоро халатом, всем нам на миг стало неловко.

В руке мужчины дрожала свеча на нехитрой фанерной подставке, и от мерцания тусклого огня подрагивали тени.

— Николетта! — ахнул он. — Вы что здесь делаете? И вы, мисс Петерсон? Бог милосердный, что случилось?

— Случилось ужасное, — скорбно проговорила Ники.

— Тогда заходите скорее в дом.

Он отступил, впуская нас в почти такой же коттедж, как те, где обитали учителя. Но этот казался ещё меньше. Здесь также имелся стол, два стула, узкая кровать, но мимо них приходилось протискиваться.

Густав любезно предложил нам стулья. Сам же уселся на край кровати и приготовился слушать.

— Простите, что разбудили вас, — начала Ники. — Но сегодня мы узнали страшное. Дело в том, что одна из ваших прихожанок, Мари Робсон, творит ужасные вещи.

— Я знаю, — кивнул священник. — Эта женщина торгует телом. И не раз я наставлял её на путь истинный, но Мари не желает слушать. Она регулярно исповедуется, оставляет кое-какое подаяние в качестве индульгенции и возвращается к богопротивному занятию.

— А в исповедях своих она ничего не рассказывала о дочери? — довольно едко спросила Ники.

— Нет, ни разу. Но в чём дело?

— Мари Робсон растит себе смену!

Священник нахмурился. А когда понял всё, едва свечу не опрокинул.

— Что вы говорите?!

— Так и есть, падре, — подтвердила я слова подруги. — Один из сыновей Мари всё рассказал мне сегодня. Девочку нужно спасать.

— И не только девочку! Мари следует изолировать от детей. Таким как она вообще нельзя рожать!

— Николетта, побойтесь бога!

Но мисс Дейлиш уже разошлась, и в не очень-то праведном, зато искреннем гневе её было не остановить.

— Грош цена вашему богу, раз он допускает подобные ужасы! Это всё чудовищно и страшно! В каком мире мы живём! Никому нет дела до детей, все думают только о здесь и сейчас, но дети — это будущее! И то, как мы сейчас воспитываем их, учим и защищаем от угроз, станет фундаментом этого будущего! Но тут, в этом чертовом логове под названием Арденхилл всем плевать на детей! Они закрывают школы! Проводят ежегодно мерзость, которую окрестили праздником! Допускают, чтобы мать мучила дочь! Где во всём этом бог, я вас спрашиваю?!

— Ники! — закричал Густав, вскакивая и пригвождая девушку к месту. — Замолчите сейчас же! И никогда больше не смейте говорить при мне такие вещи! Бог не в том, чтобы всем жилось хорошо и спокойно. Он в испытаниях, которые мы преодолеваем, в трудностях, без которых невозможна жизнь. Он даёт надежду, и, выбравшись из самых страшных кошмаров, мы остаёмся людьми благодаря вере.

Я не узнавала их. Ни того, ни другую. Оба тяжело дышали и, казалось, готовы были наброситься друг на друга, чтобы… А, собственно, чтобы что? Взгляд священника скользил по девушке, и я понимала, чего он хочет. Точно так смотрел на меня Винсент в нашу последнюю встречу. Ники же с каждой минутой всё больше впадала в оцепенение от несвойственной священнику горячности. И хоть мужчина с девушкой были примерно одного роста, Густав выглядел огромным. Возможно, потому что халат его распахнулся, открывая вид на подтянутую фигуру, которую плохо скрывала тонкая ткань белья.

Он опомнился. Первым делом схватился за полы и запахнул их. А следом лицу его вернулся прежний облик. Теперь это был уже не коршун, нависавший над добычей, а тот же приятный малый с чуточку смущённым выражением лица.

— Простите меня, — сказали они хором.

— Нет, нет, вы меня простите! — вскричала Ники и обхватила падре за плечи. Тот аж вздрогнул. — Это было непростительно! Я разозлилась! Просто готова была убить кого-нибудь!

— Так бывает, — спокойно отвечал Густав. — Хорошо, что мы вовремя остановились. Как видите, и я грешен. И страшно виноват перед вами. Прошу, садитесь, Николетта. Я налью вам чаю.

— Не нужно, чаю. Вы лучше скажите, можно ли со всем этим что-то сделать?

— Думаю да. У меня есть кое-какие связи. Нам повезло с тем, что Мари довольно богобоязненная натура. Завтра же я заберу у неё детей, сославшись на решение епархии. Уверен, они помогут и дадут распределение в монастыри и дома призрения.

Мы с Ники скорбно переглянулись. Вот оно лишение родительских прав во времени, когда никто ещё слыхом не слыхивал о гражданском кодексе. Но лучше уж так, чем ребята и девочки остались бы на попечении матери, которая готова разрушить их жизни.

— Я помогу вам, падре, — заявила Ники.

Священник удивился.

— Боюсь, здесь я вынужден действовать один, Николетта. Но благодарю вас.

— Нет, вы не понимаете. Эти дети, а особенно, малыши, никуда с вами не пойдут. Они любят мать, какой бы она ни была. Решено, я поговорю с Нейтаном, Лиззи и Вейн в школе. Скажу, что мама уехала, и им придётся немного пожить с нами.

— С нами? — Густав ещё больше изумился и даже покраснел.

— Конечно. А как иначе вы себе представляете заботу о детях? У вас паства, дела целый день. Так и поступим. Вы будете следить за младшими Робсонами утром, а после школы я стану приводить старших и сменять вас.

— Но...

— Никаких «но».

— И всё же Николетта, это неправильно. Кто будет оставаться с детьми ночью?

Вопрос озадачил обоих. И если Ники лишь задумчиво подняла бровь, то падре смутился ещё сильнее, снова став похожим на молодого Ди Каприо.

Требовалось спасать его.

— Мы с Ники можем дежурить по очереди, — сказала я. — У нас днём не так много забот, и нам бессонные ночи не страшны. К тому же насколько я поняла, шумит в этой семье только малышка Тина. Уверена, мы сумеем это пережить.

Николетта закивала.

— Милые дамы, — священник растерянно почесал вихрастую макушку, — не знаю, как вас благодарить.

— Пока не за что, святой отец. И если всё получится, это мы будем благодарить вас.

— Что ж, — мужчина огляделся и, стянув с крючка, вбитого здесь же в стену, свой плащ, накинул его прямо поверх халата. — Раз так, пойдёмте, я верну вас домой.

Он стал проходить вперёд и, неловко перетаптываясь, взялся было разминуться с Ники, но та, не удержав равновесие, вдруг стала заваливаться прямо на стол. И то ли мужчина попытался её поймать, то ли она за него схватилась, чтобы не упасть, но через секунду эти двое оказались зажаты друг другом в неоднозначной позе, почти лёжа на столе.

— Николетта, вы не ушиблись? — проговорил священник, не торопясь подниматься и продолжая обнимать девушку за талию. Свободной рукой он упирался в жёсткую поверхность, на которой оба распластались.

— Я в порядке, падре, — ответила она, в свою очередь, не прекращая впиваться пальчиками ему в плечи. — Повторяю вам в сотый раз: зовите меня Ники. Это ведь несложно. Однажды у вас уже получилось.

— Это труднее, чем кажется.

— Почему?

— Потому что, — он замялся, не находя слов. — Потому что...

Я поняла, что должна оставить их. В ту минуту на столе в домике священника происходило нечто судьбоносное, и всякий лишний должен был понимать своё положение.

Беззвучно поднявшись, я крадучись шагнула к двери и также тихо покинула дом, намереваясь подождать голубков на крыльце.

Они вышли через минуту взволнованные и молчаливые. Оставалось лишь гадать, что произошло за это короткое время. Но непривычное поведение Ники, которая с задумчивой улыбкой смотрела перед собой и поминутно поправляла волосы, не требовавшие этого, о многом говорило.

Падре довёз нас быстро. А когда попрощался, задержав руку девушки в своей дольше, чем этого требовал этикет, я отвела взгляд и начала стряхивать несуществующую пыль с плеча.

В сотый раз пообещав Ники, что всё сделает, падре попрощался с нами и повозка его заскрипела по дороге, увозя священника домой. Тогда только Ники поравнялась со мной. Склонив мечтательно голову, она стала наблюдать, как удаляется Густав.

— Ничего не хочешь спросить? — задала она вопрос, не оборачиваясь.

— Нет. Разве это моё дело?

— Я вижу, ты хочешь.

Посмотрела на девушку исподлобья.

Закатив глаза, она продолжила с видом человека, которого силой вынуждают признаваться в том, в чём ему не хочется признаваться:

— Падре признался мне в любви.

— А ты?

— Поцеловала его.

— И что вы будете делать?

— Понятия не имею.