Глава 69

Я не осознавала, что происходит. Темнота окутывала меня, проникала насквозь. Она была повсюду, и я ощущала её, присутствовала в ней. Не было ни опоры, ни понимания, где я. Только хаос пустоты вокруг и беспросветное ничто.

Неужели так выглядит смерть? Ты всё ещё чувствуешь и осознаёшь собственное существование, но тебя нет, а впереди вечность, и это самое страшное.

Я попробовала шевелить рукой или тем, что должно было ею быть, но не почувствовала привычного напряжения мышц. Та часть меня, как и всё остальное тело, была не тяжелее птичьего пуха, и вскоре я поняла, что лечу. Вот только куда?

Едва заметная вспышка сверкнула в отдалении, словно звезда в ночном небе. Затем снова, но уже ближе и крупнее. А когда это случилось в третий раз, я разглядела в просвете, возникшем на мгновение, странную картинку. Нет, мне не показалось. Я видела двух людей, которые сидели за круглым столом, а на нём маленькую фотографию и тонкую свечу рядом, какие ставят в церквях.

Ещё мгновение, и вспышек больше нет, как и темноты, а вокруг меня пространство самой обычной кухни панельного дома моего прежнего мира. Знакомой кухни, очень знакомой. Неужели?! А ведь именно здесь я провела столько душевных выходных дней в компании подруг!

Они сидели в скорбном молчании. Зина и Рая — мои две родные души. Единственные, кого я любила до тех пор, пока… Стоп, так это значит, я вернулась?

Если бы у той формы, что приняла моя сущность, были губы, я бы обязательно их поджала. Конечно, вернуться домой мне хотелось большую часть времени, проведённого в Эттерфилд. Но теперь. Теперь мне было больно. По-настоящему больно, потому что любовь, которую я и не мечтала обрести, жизнь, полная событий, ощущение себя нужной и значительной утрачены. И судя по скорби в глазах подруг и фотокарточке в чёрной рамке с моим прежним лицом, путь мой завершился в обоих мирах. Если Арденхилл вообще существовал когда-либо, и всё случившееся мне не приснилось.

— Сорок дней, — тихо сказала Рая и вздохнула. — А плакать хочется, как на похоронах.

— Не нагнетай, — ответила Зина и потянулась к прозрачному напитку. — Я до сих пор поверить не могу.

Подруга скривилась, не желая давать волю слезам, которых немало пролила, судя по раскрасневшимся глазам, и стремительно опорожнила рюмку.

— И простить себе не могу! Марина упоминала ведь, что спина болит. Мне бы задуматься. Ведь сколько таких случаев было! Но нет, потащила её на море!

— Прекрати уже изводить себя. Если так подумать, то это моя вина, — проговорила Рая. — Я как врач должна была насторожиться, заподозрить инфаркт. А Маринка всегда такая терпеливая была. Редко жаловалась. Но сейчас, что толку говорить? Пустое всё это. И человека уже не вернуть.

Звук, который издала в следующую секунду Зина, напугал меня. Я никогда прежде не слышала, как она плачет. Даже не плачет, а рыдает. Потому испугалась сперва и потянулась невольно к лежавшей на столе ладони. Попытка коснуться её не увенчалась успехом. А когда моя прозрачная рука прошла сквозь живое тело и беспрепятственно миновала жёсткую столешницу, Зина вздрогнула, резко закончив плакать, отдёрнула ладонь и прижала её к груди.

— Ты чего? — спросила встревоженно Рая.

— Не знаю, — ответила подруга, и на секунду мне показалось, что она меня увидела. — Не обращай внимания. Нервы ни к чёрту. Мерещится всякое.

Она сомкнула веки и откинулась на спинку стула. Одетая в свой любимый домашний костюм мятно-лимонных оттенков, она возвращала меня в воспоминания о наших посиделках с весёлыми и не очень россказнями, главными героями которых чаще всего были студенты, школьники, начальство и, конечно, мужчины, коих в жизни моей неугомонной подруги не становилось с годами меньше.

Она больше не смеялась. И меньше всего хотелось думать, что из-за меня этот яркий человек, эта вспышка праздника в череде серых будней утратила способность радоваться жизни, несмотря ни на что. Как никогда я желала обнять её, увидеть блеск озорных глаз и хитрую улыбку человека, не привыкшего унывать.

— А ведь кое в чём я виновата перед ней, — вновь заговорила Зина. — Маришка могла быть счастлива, иметь семью, детей, о которых мечтала. Если бы не я.

— Да что ты? — ахнула Рая, тогда как я уже знала, о чём расскажет Зина.

— Когда я с первым своим разошлась, и он выгнал меня с детьми на улицу, мне ведь податься было некуда, — начала подруга. — Родители от меня отказались за аморальный, по их мнению, образ жизни и пригрозили, чтобы даже не думала возвращаться. Тогда я у Маришки осела. Она меня без разговоров приняла вместе с мальчиками. Представляешь? Сама в однушке жила тесной, и нас приютила. Так мы и спали с ней на полу, а дети рядом на диване разложенном.

Это время я помнила хорошо. Детский смех и крики не умолкали в моём доме все те два с половиной месяца, что Зина с сыновьями гостили в нём. Тогда подруга усиленно пыталась устроиться и найти новое жильё. Совсем скоро она познакомится с деканом университета и заставит его выкинуть из головы все прочие мысли и думать лишь о ней, потом замуж за него выскочит. Но пока этого не случилось, я чувствовала себя нужной и всё свободное время проводила с детьми, которых по утрам отводила в садик, вечерами готовила их любимую жареную картошку, а по выходным вместе с ними и Зиной гуляла в парке.

Подруга вновь помрачнела.

— Тода Марина только начала встречаться с Егором, — продолжила Зина. — Хороший был парень, инженер перспективный с нашего завода. Он звал её на свидания, и в те дни я оставалась дома с детьми, потому что не могла мешать личному счастью моей спасительницы. Как-то раз она его домой позвала, и тогда мы с мальчиками уйти собрались, да только провозились со сборами, сама понимаешь, как это бывает. То им попить приспичит, то в туалет. Короче, не успели мы уйти, и Егор застал всю нашу ораву в прихожей.

— Ну и что с того? — не выдержала Рая. — Он испугался детей, решил, что Марина его обманывала, и сбежал?

— Нет. Как раз детей он не испугался. Не прошло и недели, как этот Егор стал настаивать, чтобы мы не уходили из-за него, убеждать, что ни я, ни мальчишки ему не мешают, просился на прогулку вместе с нами и рвался пацанов моих развлекать. Гостинцы и игрушки им носил. Совсем скоро стало ясно, что к Марине он совершенно утратил интерес, полностью переключившись на меня.

Рая ахнула.

— Хитрец какой! И ведь детям в доверие лез, чтобы тебе легче было его ухаживания принять. А ты что же?

— Когда он в первый раз мне признался, я ему даже договорить не дала. Заявила, что подруга мне дороже и ни при каких обстоятельствах я ему взаимностью не отвечу.

— А он?

— Ну что, он? Не унимался. Марину вообще замечать перестал. В открытую уже приходил ко мне, цветы дарил, звал к нему переехать, чтобы не ютиться в однокомнатной квартире. В последний раз я ему такой скандал устроила, так пристыдила, что больше он не появлялся. А вскоре я узнала, что уехал Егор от нас аж в Хабаровск, устроился на тамошнее предприятие и, женился на дочке начальника.

Зина умолкла, а я погрузилась в воспоминания.

Егор действительно нравился мне, и с его появлением я, наконец, почувствовала, что могу заинтересовать мужчину. Это были первые отношения, которые так и не стали серьёзными. Конечно, больно было осознавать, что меня променяли на другую, и некоторое время я ненавидела Зину. Но очень недолго. Ровно до тех пор, пока не поняла: хорошо, что всё случилось, прежде чем я успела совершить ошибку, и привязанность к этому человеку закрепились в моём сердце. Всякий раз, когда Зина, ведомая чувством вины, порывалась съехать от меня в малосемейку с клопами и тараканами, мне приходилось загораживать собой дверь. Она никак не могла взять в толк, что мой человек, тот, для кого я стала бы единственной, так легко не переключился бы на другую.

Невольно память воскресила образ зеленоглазого шатена, нашу первую встречу, его признания, объятия, поцелуи. Винсент, если он и существовал когда-либо, был моим. Целиком и без остатка. Возможно, и даже более вероятно, что я придумала себе этот идеал, и сочинила красивую историю любви, в которой плод моего воображения напоследок подарил мне сказку и заставил поверить в то, что я могу быть любима, желанна и ради меня можно пожертвовать всем.

И всё же я не дала ему погибнуть. А боль в плече тогда ощущала по-настоящему. Неужто воображение настолько может разыграться, ведь даже теперь, когда я лишилась тела, став призраком, отголоски ранения продолжали фантомно напоминать о себе.

— Да уж, — проворчала Рая. — Не такой уж и хороший этот парень, раз так повёл себя.

Зина отмахнулась.

— Мужик он. И это всё объясняет. Ему-то наплевать, а я простить себе не могу. Пойду, Раис. А то не перестану плакать.

Зина поднялась из-за стола. А когда обошла кресло и упёрлась руками в его спинку, снова посмотрела на меня. Точнее, в то место, где балансировал над свободным стулом мой аморфный дух.

— Дорогая Марина, — заговорила она, тогда как в глазах её уже стояли слёзы. — За что ты меня терпела всю жизнь и почему не прогнала, я искренне не могу понять. Если слышишь, знай, что ты, мой ангел, столько раз выручала меня, спасала и вытаскивала из неприятностей, что я сбилась со счёта и теперь уже не смогу тебе отплатить за твою доброту так, как ты этого заслуживаешь. Я твой вечный должник, твоя беспутная подруга, без которой, уверена, тебе жилось бы куда спокойнее, — она перевела дух и сморгнула слёзы. — Я люблю тебя, Марина, и буду скучать. Прощай, мой свет, и пусть там всё у тебя будет хорошо.

Мне хотелось кричать, броситься ей в объятия, напомнить, что в дружбе нет понятия долга. Ты просто делаешь, что должен, когда близкий человек попадает в беду. И не ждёшь, чтобы тебе отплатили. Так было всегда, и сколько раз Зина выручала меня, она, по-видимому, забыла.

Всякая попытка сказать что-то или хотя бы выдавить из себя звук не давала результата, и это разрывало меня изнутри.

Не сразу стало ясно, что что-то изменилось. Неведомая сила начала медленно поднимать меня всё выше и выше. Я озиралась испуганно, не понимая, что происходит, а когда меня потянуло к окну, собрала последнее усилие и подалась назад, пока не стало совсем поздно.

— Я тоже тебя люблю, — прошелестело что-то изнутри скопления энергии, в которое я превратилась, и мне даже удалось на миг коснуться тёплого лба Зины. Она почувствовала. А иначе не объяснить было изумления в округлившихся глазах.

Сила понесла меня выше и дальше, а за секунду до того, как я прошла сквозь оконное стекло, услышала громкий всхлип подруги.

Стало вдруг так легко и так свободно. Я оказалась на улице вечернего города, начала подниматься всё выше и выше, и вот уже подо мной тянется ровный ряд крыш многоквартирных домов, проезжают в обе стороны машины, продолжается жизнь. А я? я лечу туда, куда уходят все те, чей земной путь обрывается. Что ж, значит, так тому и быть, ведь предрешённого судьбой, мы изменить не властны.

Расправив крылья, я втянула воздух, ещё и ещё, а когда сделала это в третий раз, немного насторожилась, ощутив невесть откуда взявшийся аромат кедра и каменной пыли. Да нет, снова галлюцинации.

Темнота ночи сгустилась очень быстро. Подозрительно быстро. А когда впереди стали мерцать далёкие вспышки, я поняла, что что-то не так, даже учитывая положение, оказавшись в котором не могла адекватно оценивать происходящее. Снова вспышка, но уже ближе и крупнее, ещё одна, и темноты больше нет, а рядом вдруг возникло незнакомое мне лицо с напряжённым выражением.

— Мисс Петерсон, вы слышите меня? — голос раздался отчётливо. Стало ясно, что я лежу и меня держат за руку, проверяя пульс. Сильно болело плечо.

— Где я? — спросила хрипло и закашлялась. Интерьер комнаты, словно из зажиточного дома прошлого, был мне незнаком.

— Ты дома, любовь моя, — услышала я голос Винсента, стоявшего у изголовья кровати. — И теперь всё будет хорошо.