Глава 1

Знаете, что самое обидное в жизни? Нет, не то, что пенсия маленькая, хотя и это тоже. И не то, что соседка Зинаида Петровна уже третий год рассказывает всему подъезду, как я ей неправильно давление измерила. Самое обидное — это когда ты пятьдесят лет горбатилась в больнице, спасала жизни, терпела идиотов-начальников, выслушивала бредни пациентов про «а вот мне соседка посоветовала», и вот наконец-то — НАКОНЕЦ-ТО! — летишь на заслуженный отдых на Канары... И тут самолёт падает. Нет, ну вы представляете? Я, Оксана Александровна Гордеева, семьдесят пять лет, врач-терапевт высшей категории, полвека стажа, три инфаркта у пациентов предотвратила голыми руками в коридоре поликлиники — и вот так бесславно заканчиваю свой путь где-то над Атлантикой? Хотя, если честно, я должна была догадаться, что что-то пойдёт не так, ещё когда увидела эту стюардессу. Милая девочка, конечно, но когда она третий раз подряд спросила, не желаю ли я «водички или сочку», я поняла — мироздание надо мной издевается. Мне семьдесят пять, детка, а не пять! Я желаю коньяку и чтобы меня оставили в покое! Но коньяку мне не досталось. Вместо этого — оглушительный удар. Такой, знаете, когда понимаешь: всё, Оксана Александровна, отлеталась. Крики, визг, кто-то истошно молится, кто-то матерится (это, кажется, я). Скрежет металла — противный такой звук, от которого зубы сводит. Маски кислородные посыпались, как горох из дырявого мешка. И темнота. Чёрная, абсолютная, как моя надежда на отпуск. «Ну вот и всё, — подумала я с каким-то даже философским спокойствием. — Здравствуй, тот свет. Надеюсь, там хотя бы очередей нет». А потом меня словно выдернули из этой блаженной темноты за шкирку, как нашкодившего котёнка. И швырнули куда-то, где было... больно. Очень больно. Нет, вы не поняли. ОЧЕНЬ. БОЛЬНО. Низ живота скрутило так, будто туда засунули раскалённый лом и провернули пару раз для верности. Я заорала — и голос был не мой. Тонкий, высокий, как у той самой стюардессы с «сочком». — Тужьтесь, Ваша Светлость! Ещё немного! — Повитуха говорила испуганно, стараясь не показать мне страх. Ваша что, простите? Я разлепила глаза — и чуть не заорала снова, но уже по другой причине. Надо мной склонились три женских лица. Три абсолютно незнакомых, перепуганных до синевы женских лица в каких-то... чепцах? Это что, карнавал? Косплей? Реконструкция? — Давайте, миленькая, давайте! — причитала одна из них, и её руки — боже мой, ЧТО ОНА ДЕЛАЛА СВОИМИ РУКАМИ?! Я рефлекторно глянула вниз и обнаружила три вещи. Первое: я лежала на какой-то кровати с балдахином. Балдахин, Карл! Бордовый, с золотыми кисточками, как в плохом историческом фильме. Второе: на мне было что-то вроде ночной рубашки, задранной до неприличия высоко. И третье — самое главное, от чего мой врачебный мозг сначала завис, а потом выдал отчаянное «КАКОГО ЧЁРТА?!» — я рожала. Я. Рожала. Семидесятипятилетняя пенсионерка рожала! Очередная схватка скрутила тело, и я поняла: нет, это не глюки. Это не предсмертные видения. Это очень, ОЧЕНЬ реально. — Да чтоб вас всех! — выдохнула я сквозь зубы, и одна из повитух (а это явно были повитухи, господи боже мой) испуганно отшатнулась. — Ваша Светлость, вам нельзя волноваться! Мне нельзя волноваться?! МНЕ?! Я только что пережила авиакатастрофу, очнулась в чужом теле, которое зачем-то решило произвести на свет потомство, и мне нельзя волноваться?! — Анестезию! — рявкнула я. — Эпидуралку! Хоть что-нибудь! Повитухи переглянулись с таким видом, словно я заговорила на марсианском. — Что изволите, Ваша Светлость? — Растерянность в её голосе пугала сильнее незнакомых стен. О нет. О нет-нет-нет. Я огляделась — насколько позволяла поза «умираю, но рожаю» — и окончательно поняла, в какую задницу попала. Каменные стены. Свечи. Камин размером с мою бывшую кухню. Гобелены на стенах с какими-то рыцарями и драконами. Никакого электричества. Никаких мониторов. Никаких, чёрт побери, элементарных санитарных условий! — Руки! — заорала я на повитуху, которая снова полезла куда не следует. — Руки помыла?! — П-простите?.. — Она замерла, не решаясь снова ко мне прикоснуться. — С мылом и чистой тёплой водой! — Я едва выговаривала слова между схватками. — А ножницы и ткань прокипятите! Она смотрела на меня, как на умалишённую. А я смотрела на её руки — и видела под ногтями такое, от чего любой эпидемиолог схватился бы за сердце. Господи, дай мне сил. — Ладно, — процедила я сквозь очередную схватку. — Справимся. Я полвека в медицине. На районных дежурствах и роды приходилось принимать. Только бы сейчас… А-а-а! Боль была адская. Нечеловеческая. Такая, от которой хочется или умереть, или убить того, кто это устроил. — Головка! — взвизгнула одна из повитух. — Вижу головку! Ну хоть какая-то хорошая новость. Хотя, если подумать, какая же она хорошая? Я рожаю непонятно чьего ребёнка, в непонятно каком теле, в непонятно какой эпохе — и это должно меня радовать?! Я тужилась. Орала. Материлась так, что повитухи крестились — а крестились они как-то странно, не по-нашему. Проклинала тот момент, когда решила, что Канары — это хорошая идея. Проклинала стюардессу с её «сочком». Проклинала самолёт, Атлантику и вообще всё мироздание. И вдруг — тишина. Та страшная, звенящая тишина, которую я за свою карьеру слышала слишком много раз, чтобы не понять, что она означает. Ребёнок не плакал. — Дайте! — Я попыталась приподняться, но тело — это чужое, молодое, измученное родами тело — не слушалось. — Дайте мне его! Повитухи суетились над маленьким неподвижным телом. Я заставила их поднести ребёнка ко мне, на тёплую сухую ткань, и попыталась помочь ему задышать. Всё, что знали руки, всё, что ещё могла сообразить голова, — я отдала ему. Повитуха поддерживала меня под плечи; другая выполняла мои отрывистые команды. Здесь не было ни оборудования, ни неонатолога, а я сама едва держалась в сознании. Но отсутствие крика ещё не означало, что можно сдаться. — Давай же… — Голос сорвался. Время распалось на бессмысленные отрезки: попытка, проверка, снова попытка. Ни дыхания. Ни сердцебиения. Я продолжала, пока собственные руки не перестали слушаться и пока не стало ясно: вернуть его не удалось. И тогда одна из них повернулась ко мне. Бледная, с трясущимися губами, с глазами, полными слёз. — Он не вернулся, Ваша Светлость, — прошептала она, осторожно накрывая ребёнка. Я знала. От этого знания было страшнее, чем от любых чужих слов. Знаете, есть такая боль, которую невозможно описать словами. Физическая — это ерунда. Физическую можно перетерпеть, переждать, залить обезболивающим. А вот когда что-то внутри тебя — не в теле, а глубже, в самой душе — рвётся с таким звуком, будто лопается последняя струна на старой гитаре... Я это уже переживала. Давно. Так давно, что, казалось, забыла. Мне было тридцать восемь, когда я тоже лежала на больничной койке — правда, нормальной, не этот средневековый ужас — и мне говорили те же слова. «Не дышит». «Мы сделали всё возможное». «Мне очень жаль». Мой ребёнок. Мой единственный шанс стать матерью. И вот — опять. Опять?! Я смотрела на повитух, которые закутывали крошечное тельце в белую ткань, и чувствовала, как что-то внутри меня окончательно ломается. Какая разница, что это чужое тело? Какая разница, что я понятия не имею, как здесь оказалась? Это был ребёнок. Живой — до какого-то момента — ребёнок, который так и не увидел этот мир. — Уйдите, — прошептала я. — Все уйдите. — Но, Ваша Светлость... — Повитуха прижала ткань к груди и не двинулась. — ВОН! Они отступили за ширму. Старшая не решилась оставить роженицу без присмотра: прежде пришлось убедиться, что послед отошёл и кровотечение не усиливается. Только когда мои руки перестали холодеть, она вышла за дверь, оставив её приоткрытой. Я осталась одна — настолько, насколько это было возможно в комнате, ещё пахнувшей родами и смертью. Одна — в чужом теле. В чужом мире. С чужой болью, которая почему-то ощущалась до ужаса своей. Я закрыла глаза и попыталась думать рационально. Я же врач, в конце концов! Я должна анализировать, делать выводы, искать логику! Итак. Самолёт упал — это факт. Я должна была умереть — тоже факт. Вместо этого я очнулась в теле молодой женщины — предположительно аристократки, судя по этим «Ваша Светлость» — в каком-то средневековом антураже. И родила мёртвого ребёнка. Бред? Абсолютный. Реальность? К сожалению, да. И тут в мою голову — или голову этого тела? — хлынули воспоминания. Чужие. Яркие. Обжигающие, как расплавленный металл. Я увидела... себя? Нет, не себя. Её. Марианну. Молодую женщину с золотыми волосами и синими глазами, которая шла по какому-то саду, придерживая подол платья... Марианна де Сент-Клер. Герцогиня. Жена герцога Армана де Сент-Клер. Воспоминания сменялись, как кадры старого фильма. Свадьба — пышная, с фейерверками и сотнями гостей. Рождение Габриэлы. Через четыре года — Жизели. Жизнь в замке — балы, приёмы, бесконечные визиты... И вдруг — удар под дых. Картинка стала чёткой, почти осязаемой. Я — Марианна — иду к фамильному павильону. Хочу позвать мужа на прогулку. Толкаю дверь и... Он там. Мой муж. Герцог Арман де Сент-Клер, красавец с тёмными волосами и глазами цвета расплавленного золота. В объятиях другой женщины. Рыжеволосой. Наглой. С таким самодовольным выражением лица, что хотелось врезать ей кулаком — но Марианна не умела бить. Марианна только застыла на пороге, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Марианна! — Голос мужа. Испуганный. Виноватый. — Это не то, что ты думаешь! О, классика. Бессмертная, нетленная классика всех изменщиков мира — от средневековья до двадцать первого века. И Марианна... Бедная, глупая, наивная Марианна почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Как начинается боль — сначала слабая, потом всё сильнее. Как ноги подкашиваются... Схватки. Преждевременные. В семь месяцев. Из-за него. Из-за этого красавчика, который не смог держать свой герцогский отросток в герцогских штанах. Воспоминания схлынули, оставив меня — Оксану? Марианну? Оксану-Марианну? — на этой чёртовой кровати с балдахином, опустошённую и злую одновременно. Значит, вот что случилось перед родами. Как врач, я не могла по обрывкам памяти установить, почему погиб ребёнок. Недоношенность, тяжёлые роды, помощь, которой здесь не оказалось вовремя… Но во мне сейчас говорила не врач. Женщина, пережившая чужое предательство и свою потерю, видела перед собой только его. Изменил. Муженёк изменил. С какой-то рыжей вертихвосткой. И ребёнок умер. Я почувствовала, как в груди закипает ярость. Та самая ярость, которую я последний раз испытывала, когда главврач попытался списать на меня собственную ошибку, а документы, которые её подтверждали, — замять. Ишь ты, благородная дурочка, — с горечью подумала я. — Вот тебе и высший свет. Везде одни и те же грабли, только у этих грабель позолоченные черенки. И в этот момент дверь скрипнула. Я повернула голову — и увидела его. Армана де Сент-Клер. Собственной персоной. Высокий. Тёмные волосы растрёпаны. Рубашка расстёгнута у горла. Глаза — действительно золотые, надо же — полны тревоги и вины. Красивый. До отвращения красивый. Как все эти подонки, которые думают, что им всё позволено. Он шагнул вперёд, и его губы дрогнули: — Марианна... Я... И тут во мне что-то лопнуло. Может, последние остатки терпения. Может — выдержки, которую я копила семьдесят пять лет. А может — просто вся боль этого дня, эта двойная, тройная, бесконечная боль, нашла выход. Я приподнялась на локтях — тело протестовало, но мне было плевать — и ткнула в него пальцем. Дрожащим. Обвиняющим. — Убирайтесь! — Голос сорвался на хрип, но это было неважно. — Вы... вы убили моего ребёнка! Его лицо стало белым. Мертвенно белым, как та ткань, в которую завернули младенца. — Марианна, я клянусь, это была ошибка... помутнение... Я не знаю, что на меня нашло! — Арман торопился, будто словами ещё можно было остановить случившееся. Ошибка. Помутнение. Я почувствовала, как губы растягиваются в улыбке — страшной, наверное. Не той улыбке, которой улыбаются от радости. — Ошибка? — переспросила я тихо. Слишком тихо. — А ребёнок, который теперь лежит мёртвым — это тоже ошибка? Помутнение? Он сделал ещё шаг. Потянулся ко мне — и я отшатнулась так резко, что чуть не упала с кровати. — Не прикасайтесь ко мне! — Мой голос зазвенел, как натянутая струна. — Я не верю вам, герцог. И не хочу видеть. Никогда. Он стоял, как громом поражённый. Открывал рот — и закрывал. Как та самая рыба, которой когда-то была бедная Марианна. — Вон, — добавила я почти ласково. — Пошёл вон из моих покоев. И он ушёл. А я осталась. Одна. В чужом мире. В чужом теле. С чужой болью — и своей собственной, которая никуда не делась за эти тридцать семь лет. Я посмотрела на свои руки — изящные, с тонкими пальцами, без единой морщинки. Руки молодой женщины. Руки герцогини Марианны де Сент-Клер. И подумала: «Ну что ж, Оксана Александровна. Кажется, отпуск отменяется. Зато теперь у тебя есть новая работа — навести порядок в этом бардаке». Потому что если жизнь научила меня чему-то за семьдесят пять лет — так это тому, что сидеть и плакать можно, но недолго. А потом надо вставать и действовать. Даже если ты только что родила мёртвого ребёнка. Даже если твой муж — изменщик. Даже если ты понятия не имеешь, куда попала и как отсюда выбраться. Встать. И. Действовать. Но это будет завтра. А сейчас... Сейчас я закрыла глаза и позволила себе одну-единственную слезу. Маленькую. Солёную. По щеке, которая больше не была моей — и всё-таки была. За окном выла метель, в камине потрескивали дрова, а где-то в глубине замка рыдал мужчина, который только что потерял сына. И я рыдала вместе с ним — беззвучно, бесслёзно, всем своим существом. А потом посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале напротив кровати. Золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Синие глаза, покрасневшие от слёз. Хрупкие плечи под белой ночной рубашкой. Двадцать семь лет. Герцогиня. Красавица. А внутри — семидесятипятилетняя русская бабка, которая точно знает одно: Этим козлам тут мало не покажется.