Глава 2

Спать я так и не смогла. Нет, не потому что кровать была неудобной — как раз наоборот, эта средневековая лежанка оказалась мягче, чем мой диван в хрущёвке, который я покупала ещё при Брежневе. И не потому что в камине слишком громко трещали дрова — хотя трещали они знатно, словно там горел не дуб какой-нибудь благородный, а целый сарай со всем содержимым. Я не спала, потому что моя голова превратилась в филиал сумасшедшего дома. Воспоминания Марианны наползали на мои собственные, как тараканы в общежитии мединститута — стоило прихлопнуть одного, выползали три новых. Я закрывала глаза и видела то коридоры родной поликлиники, то бальные залы с хрустальными люстрами. То запах хлорки и карболки, то аромат французских духов и пудры. То лицо Зинаиды Петровны, которая жаловалась на давление, то физиономию какой-то графини, которая жаловалась на скуку. И между всем этим — как заноза под ногтем — одна и та же картина. Он. Она. Павильон. Муженёк мой распрекрасный в объятиях рыжей кобылы. К утру я знала о своей новой жизни достаточно, чтобы составить полную клиническую картину. И картина эта, доложу вам, была та ещё. Итак, меня теперь звали Марианна де Сент-Клер. Двадцать семь лет, рост метр шестьдесят пять, вес до беременности — килограммов пятьдесят, не больше. Кожа да кости, если честно. Видимо, здешние аристократки считали, что есть — это моветон. Замужем за герцогом Арманом де Сент-Клер — тридцать лет, красавец писаный, всеобщий любимец, владелец половины провинции и, судя по всему, морали размером с напёрсток. Двое детей. Габриэла — десять лет, серьёзная не по годам. Жизель — шесть лет, хрупкая как тростинка. И ещё один ребёнок — тот, которого больше нет. Я лежала в темноте, смотрела в потолок — высоченный, с какой-то росписью, которую не могла разглядеть — и думала. Нет, не о том, как вернуться домой. И не о том, реально ли всё происходящее или это предсмертная галлюцинация моего угасающего мозга. Какая, к чёрту, разница? Боль была реальной. Тело было реальным. И этот ребёнок, которого завернули в белую ткань и унесли куда-то — он тоже был реален. Я думала о том, что это — вторая потеря. В тридцать восемь лет — настоящей жизни, Оксаны Александровны — случилось то, что я потом тридцать семь лет пыталась забыть. Муж. Да, у меня был муж. Витенька, Виктор Сергеевич, инженер на заводе, хороший мужик, непьющий — редкость по тем временам. Мы пять лет пытались завести ребёнка. Пять лет анализов, процедур, народных средств и бабкиных заговоров (да, я тоже была молодой и глупой). И наконец — две полоски. Счастье. Планы на будущее. Имена — мальчику Сашенька, девочке Леночка. А потом — восьмой месяц. Я шла с работы, поскользнулась на обледеневшем крыльце... Не буду рассказывать подробности. Скажу только, что после этого Витенька ушёл через год. Не смог, видите ли, жить с «неполноценной» женщиной. А я осталась. И больше никогда не пыталась стать матерью. Зачем я это вспоминаю? Затем, что сейчас, лёжа в этой дурацкой кровати с балдахином, я чувствовала ту же самую боль. Один в один. Будто никуда она не девалась все эти годы — просто пряталась где-то в глубине, ждала удобного момента. Дождалась. Вот тебе, Оксана Александровна, второй заход. Вот тебе ещё одна возможность почувствовать, как рвётся что-то внутри. Как вытекает из тебя жизнь — не кровь, нет, что-то важнее. Надежда, может быть. Или вера в справедливость. Я перевернулась на бок — тело протестовало, всё ещё слабое после родов — и уставилась в темноту. — Хватит, — сказала я себе вслух. — Хватит, Оксана. Ты не на это подписывалась. Хотя, строго говоря, я вообще ни на что не подписывалась. Я летела на Канары пить сангрию и загорать. А не вот это вот всё. Рассвет пробрался в комнату как-то незаметно — серый, унылый, под стать моему настроению. Вместе с рассветом явилась целая делегация. Сначала — горничные. Три штуки, одна другой испуганнее. Они вплыли в комнату, как утки на пруд, — шурша юбками и избегая смотреть мне в глаза. — Доброе утро, Ваша Светлость, — пискнула первая, самая молоденькая. — Как вы себя чувствуете? Как я себя чувствую? Отличный вопрос! Давай-ка перечислим. Я умерла в авиакатастрофе. Очнулась в чужом теле. Родила мёртвого ребёнка. Узнала, что муж — изменщик. Не спала всю ночь. И сейчас мне хочется одновременно плакать, орать и врезать кому-нибудь по морде. — Превосходно, — ответила я. — Просто чудесно. Порхаю, как бабочка. Горничные переглянулись. Видимо, прежняя Марианна так не разговаривала. Ну что ж, привыкайте, девочки. Теперь здесь новая хозяйка. — Принесите мне поесть, — скомандовала я. — Чего-нибудь существенного. Мясо есть? Бульон? И хлеба. Много хлеба. — Но, Ваша Светлость... — замялась старшая горничная, — после родов полагается молочная диета... — Кем полагается? — Я с трудом подавила раздражение. — Лекарем... — Горничная опустила глаза. — Он уже предлагал кровопускание? — Я поморщилась: после вчерашней кровопотери одна эта мысль вызывала дурноту. Молчание. — Вот и я о том же. Несите мясо. И если в этом замке есть что-нибудь похожее на чай — несите и его. Они умчались так, будто за ними гнался сам дьявол. Я же откинулась на подушки и позволила себе усмехнуться. Маленькая победа. Но начинать-то с чего-то надо. Завтрак принесли быстро — видимо, на кухне уже привыкли к странностям хозяйки, или просто боялись переспрашивать. Мясо оказалось каким-то птичьим — то ли куропатка, то ли фазан, я в этих деликатесах не разбиралась. Бульон был наваристый, жирный, явно на костях. Хлеб — белый, пышный, свежий. Я ела и думала. Думать было о чём. Например, о том, что мне теперь делать с этой жизнью. С этим телом. С этим миром, где нет антибиотиков, асептики и элементарного понимания гигиены. С этим мужем. С этими детьми. О детях я старалась не думать. Потому что каждый раз, когда в голове всплывали воспоминания Марианны о маленьких ручках и смешных косичках, внутри что-то сжималось. Это не мои дети. Не. Мои. Я — Оксана Александровна Гордеева. Семьдесят пять лет. Никаких детей. Никаких внуков. Только племянник Серёжа в Воронеже, который звонит раз в полгода попросить денег. А эти девочки... Габриэла и Жизель... У них есть мать. Была. Марианна. Которая теперь — я? Голова шла кругом. Я допила бульон, отставила чашку и только собралась обдумать план действий, как дверь снова открылась. На этот раз на пороге стояла женщина постарше. Высокая, статная, с седыми волосами, убранными в строгую причёску, и взглядом, от которого хотелось встать по стойке смирно. Свекровь. Память Марианны услужливо подсказала: вдовствующая герцогиня де Сент-Клер. Мать Армана. Гроза всего герцогства. — Марианна, — произнесла она тоном, от которого даже моя бывшая заведующая отделением позавидовала бы. — Нам нужно поговорить. Ну разумеется. Куда ж без разговоров. — Входите, — милостиво разрешила я, хотя она уже вошла. Свекровь приблизилась к кровати и окинула меня цепким взглядом. Оценивающим. Я почувствовала себя первокурсницей на экзамене по анатомии — и мне это категорически не понравилось. — Ты выглядишь... неплохо, — наконец изрекла она. — Для женщины, которая только что потеряла ребёнка. — А как я должна выглядеть? — поинтересовалась я. — Рвать на себе волосы? Биться головой об стену? Её бровь поползла вверх. Видимо, прежняя Марианна так не огрызалась. — Я пришла поговорить об Армане. — Элеонора выпрямилась ещё сильнее, словно приготовилась к удару. — О вашем сыне-изменщике? — Горечь оказалась острее, чем я ожидала. — О моём сыне, — отчеканила она, — который совершил ошибку. Глупую, непростительную ошибку, из-за которой погиб мой внук. По крайней мере, она не пыталась его оправдывать. Уже что-то. — И что вы хотите от меня услышать? — Я откинулась на подушки, рассматривая эту железную леди с интересом энтомолога, изучающего редкий вид жука. — Что я его прощаю? Что всё забыто? — Боже упаси. — Свекровь опустилась в кресло у кровати — величественно, словно на трон. — Я хочу сказать другое. Арман сломлен. По-настоящему сломлен. Он не выходит из кабинета, пьёт с самого утра и не отвечает даже мне. Если ты хочешь его наказать — ты уже добилась своего. Я хочу его наказать? Интересная мысль. Хотя нет, не хочу. Мне, если честно, вообще на него плевать. Этот красавчик — проблема прежней Марианны. Хрупкой, нежной, влюблённой Марианны, которая упала в обморок, увидев его с любовницей. Я — не она. — Мне нет дела до вашего сына, — честно ответила я. — Пусть пьёт, пока печень не откажет. Или пусть не пьёт. Его выбор. — А дети? — Свекровь подалась вперёд. — Им есть дело. Они не понимают, что происходит. Почему папа не выходит из кабинета. Почему мама не хочет их видеть. Почему их братик... — Она осеклась. Дети. Опять эти дети. — Я... — начала я и замолчала. Потому что что я могла сказать? Что я — не их мать? Что я понятия не имею, как с ними разговаривать? Что последний раз я общалась с детьми лет двадцать назад, когда племянник Серёжа приезжал на каникулы, и уже тогда мы друг друга не понимали? — Они придут к тебе сегодня, — безапелляционно заявила свекровь. — Так будет лучше для всех. — А моего мнения никто не спрашивает? — Я невольно вцепилась в край одеяла. — Нет. — Она поднялась. — Ты — их мать. Веди себя как мать. И вышла. Вот так просто — развернулась и вышла, оставив меня с открытым ртом и кучей возражений, которые я не успела высказать. Вот же старая грымза! Командует тут, как у себя дома! Хотя... технически это и есть её дом. Фамильный замок Сент-Клеров, где она прожила всю свою замужнюю жизнь. Ладно. Дети так дети. Справлюсь как-нибудь. Я же врач, в конце концов. Я работала в детском отделении — целых два года, пока не сбежала к взрослым. Дети — это просто маленькие люди. С маленькими проблемами. И с очень большими глазами, которые смотрят на тебя и ждут чего-то. Чего именно — я понятия не имела. Их привели после обеда. Я к тому времени уже встала — против всех рекомендаций того коновала, который называл себя лекарем. Тело было слабым, ноги подгибались, но лежать и смотреть в потолок я больше не могла. Нужно было двигаться. Что-то делать. Иначе мысли окончательно съели бы меня изнутри. Я сидела в кресле у окна, закутанная в какую-то шаль, и смотрела на заснеженный двор, когда дверь открылась. Первой вошла Габриэла. Десять лет. Тёмные волосы — в отца. Серьёзное лицо, слишком серьёзное для ребёнка. Глаза настороженные, как у зверька, который не знает, ударят его или погладят. За ней — Жизель. Шесть лет. Светленькая, хрупкая, похожая на одуванчик. В руках — плюшевый медведь, которого она прижимала к себе, как спасательный круг. Они остановились у двери. Смотрели на меня. Ждали. А я смотрела на них и понимала, что понятия не имею, что делать. — Здравствуйте, мои... — Голос предательски сорвался. — Мои хорошие.