Глава 3

Жизель вздрогнула и спряталась за спину сестры. Габриэла нахмурилась. — Мама? — осторожно спросила она. — Ты... странная. Странная. Это ещё мягко сказано, детка. Твоя мама умерла вместе с младенцем, а вместо неё — семидесятипятилетняя русская тётка, которая понятия не имеет, как тебя утешить. — Мама немного... болеет, — выдавила я. — После... после того, что случилось. — Братик умер, — тихо сказала Жизель из-за спины сестры. — Нам сказали. Нянюшка плакала. У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, говорила о смерти так, будто это было обычное дело. Потому что для неё, наверное, так и было. В этом мире, где люди мрут от любой царапины, дети рано узнают, что такое смерть. — Да, — подтвердила я. — Братик умер. Мне очень... очень жаль. Габриэла сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла ближе, рассматривая меня, как диковинку. — Ты другая, — сказала она уверенно. — Раньше ты так не говорила. И не смотрела так. Умная девочка. Слишком умная для своих десяти лет. — Я... изменилась, — неловко ответила я. — После всего этого. Люди меняются, когда им больно. Она обдумывала мои слова. Я видела, как работает её мозг — анализирует, сопоставляет, делает выводы. Будущий следователь растёт, не иначе. — Папа тоже изменился, — сказала она наконец. — Он плачет. Я слышала. Герцог Арман де Сент-Клер плачет. Что ж, хоть какая-то совесть у него есть. — Иди сюда. — Я протянула руку — сама не знаю зачем. — Обе идите. Жизель не двинулась с места, вцепившись в своего медведя мёртвой хваткой. Но Габриэла... Габриэла подошла. Остановилась рядом с креслом. И вдруг — неожиданно для нас обеих — обняла меня. Её маленькие руки обхватили мою шею. Её голова уткнулась мне в плечо. И я почувствовала, как она дрожит. Как трясутся её худенькие плечи. Она плакала. Беззвучно, как умеют только дети, которых научили не показывать слабость. — Ш-ш-ш, — прошептала я, неловко гладя её по голове. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Враньё, конечно. Ничего хорошего. Но что ещё говорить ребёнку, который потерял брата, а теперь теряет родителей — каждого по-своему? Жизель наблюдала за нами из угла. Её глаза — огромные, синие, полные непонимания — смотрели на меня так, будто я была инопланетянкой. И знаете что? В каком-то смысле так оно и было. Они ушли через полчаса. Габриэла — всё ещё настороженная, но уже не такая закрытая. Жизель — так и не подошедшая ближе, но хотя бы выглянувшая из-за сестры. Я осталась одна. Сидела напротив окна, смотрела на догорающий закат и думала о том, что только что произошло. Эти дети... Они не мои. Не мои, слышите?! Но почему тогда так сжимается сердце? Почему хочется защитить их от всего мира — от пьющего отца, от мёртвого брата, от матери, которая больше не мать? — Твою ж мать, Оксана Александровна, — пробормотала я себе под нос. — Во что ты вляпалась... За окном темнело. Снег продолжал падать. А где-то в глубине замка рыдала маленькая девочка, прижимая к груди плюшевого медведя. И я — впервые за эти сумасшедшие сутки — почувствовала что-то кроме боли и злости. Я почувствовала ответственность. За этих детей. За этот замок. За эту новую, абсурдную, невозможную жизнь. «Что дальше, Оксана Александровна? — спросила я себя. — Что, чёрт возьми, дальше?» Ответа не было. Но я знала одно: отсиживаться в кровати и оплакивать прошлое — не вариант. Завтра я встану. Осмотрю этот замок. Разберусь, что тут вообще происходит. И начну наводить порядок. Потому что если Оксана Александровна Гордеева чему-то и научилась за семьдесят пять лет — так это тому, что проблемы сами себя не решают. А проблем тут, судя по всему, было выше крыши. И одна из них — самая большая, самая красивая и самая пьяная — сидела сейчас где-то в кабинете и заливала совесть. «Ну ничего, голубчик, — подумала я мрачно. — До тебя тоже дойдёт очередь». *** На третий день явилась она. Нет, не смерть — хотя, честно говоря, смерть была бы приятнее. И не свекровь — та уже приходила, мы поговорили, и я даже начала её уважать. Железная женщина, что ни говори. Таких в моей поликлинике было две штуки: завотделением хирургии и санитарка баба Клава. Обе могли взглядом остановить бегущего интерна и заставить главврача заикаться. Нет, на третий день явилась та самая рыжая кобыла. Августина де Вуалон. Собственной персоной. Я сидела в кресле у окна — уже не лежала, прогресс! — и смотрела на заснеженный двор, когда дверь распахнулась и горничная пискнула: — Ваша Светлость, к вам графиня де Вуалон с визитом! С визитом. Ну разумеется. С соболезнованиями небось. С сочувствием. С этим её сладеньким голоском и невинными глазками. Я не успела ответить — она уже вплыла в комнату. И знаете что? Память Марианны не обманула. Рыжая. Красивая. Наглая. Зелёные глаза с поволокой, губки бантиком, талия — оса позавидует. Платье траурное — чёрное с серебром — но вырез такой, что все соболезнования мира меркнут перед этим декольте. — Дорогая Марианна! — Она всплеснула руками и устремилась ко мне, как торпеда к кораблю. — Какое горе! Какая трагедия! Я примчалась, как только узнала! Примчалась она. Из своего поместья в двух часах езды. В идеальном платье, с идеальной причёской, с идеально разыгранным сочувствием на идеально накрашенном лице. Эта женщина три дня назад скакала верхом на моём муже. А теперь явилась выражать соболезнования. Театр абсурда, да и только. — Графиня, — я не встала. Не протянула руку. Просто смотрела на неё, как энтомолог на особо мерзкую гусеницу. — Какая... неожиданность. Она осеклась на полпути. Видимо, ждала рыданий, объятий, совместного оплакивания. А получила — холодный взгляд и голос, от которого в моей поликлинике пациенты переставали симулировать. — Я так переживаю за вас! — Она всё-таки подошла ближе, села в кресло напротив. Без приглашения, заметьте. — Такая потеря... Такое несчастье... — Да уж, — согласилась я. — Несчастье. Особенно несчастье — узнать, что твой муж тра...имеет другую женщину, пока ты носишь его ребёнка. Она замерла. Глаза расширились. На секунду — всего на секунду — маска сочувствия дала трещину, и я увидела то, что было под ней. Холодный расчёт. Хищный интерес. И тень страха. — Я... я не понимаю, о чём вы... — Августина отвела глаза, слишком поздно вспомнив о роли скорбящей подруги. — Понимаете. — Я улыбнулась. Нехорошо улыбнулась, как тогда, когда ловила медсестёр на воровстве спирта. — Прекрасно понимаете, графиня. И я понимаю. Так что давайте обойдёмся без этого цирка с соболезнованиями, а? Она выпрямилась в кресле. Маска окончательно слетела, и передо мной сидела уже не «бедняжка, которая так переживает», а хищница. Матёрая, опытная хищница, которая пришла проверить, добита ли жертва. — Вам нужно отдохнуть, Марианна, — промурлыкала она. — Вы явно не в себе. Такой стресс... такая трагедия... Я могла бы помочь Арману с делами поместья, пока вы восстанавливаетесь... Вот оно. Вот зачем она пришла. Не соболезновать — занимать позиции. Пока законная жена лежит в беспамятстве, рыжая кобыла будет «помогать» герцогу. Утешать. Поддерживать. И потихоньку выживать меня из моего же дома. Классика. Бессмертная классика всех любовниц мира — от каменного века до средневековья и дальше. — Благодарю за заботу. — Я встала. Тело протестовало, но я его проигнорировала. — Но помощь не требуется. Я сама разберусь с делами поместья. И с мужем. И со всем остальным. Она тоже поднялась. Мы стояли друг напротив друга — она на голову выше, моложе, красивее. Но знаете что? Я за семьдесят пять лет повидала таких Августин десятками. Они приходили в больницу с «загадочными болями», требовали особого отношения, строили глазки врачам и воровали чужих мужей. Я их всех пережила. Переживу и эту. — Вы изменились, Марианна, — протянула она. — Раньше вы были такой... мягкой. — Раньше я не знала, что мой муж — кобель, а его любовница — бесстыжая тварь. Она вздрогнула. Глаза сузились. — Осторожнее со словами, герцогиня. Вы можете пожалеть... — Теперь она уже не скрывала злости. — Я уже жалею. Что не вышвырнула вас из замка сразу, как увидела. — Я удержала её взгляд, хотя руки дрожали. Она развернулась и вышла. Не попрощавшись. Не сделав реверанс. Просто вылетела из комнаты, как ошпаренная кошка. А я опустилась обратно в кресло и почувствовала, как дрожат руки. Ну вот, Оксана Александровна. Поздравляю. Ты только что нажила себе врага. Причём не простого, а с титулом, связями и явным желанием занять твоё место. Что дальше? Дальше — была свекровь. Она явилась через час после отъезда Августины. Видимо, слуги уже разнесли новости по всему замку. — Ты её выставила, — сказала вдовствующая герцогиня, входя в мою комнату без стука. — Графиню де Вуалон. — Выставила, — подтвердила я. — И не жалею. Свекровь — Элеонора, напомнила память Марианны — села в то самое кресло, где недавно сидела рыжая змея. Посмотрела на меня долгим взглядом. — Ты изменилась, — сказала она наконец. — Прежняя Марианна никогда бы... — Прежняя Марианна мертва. Это вырвалось само. Но, если подумать, это была чистая правда. Та хрупкая, нежная девочка, которая падала в обморок при виде неприятностей — она умерла три дня назад, вместе с ребёнком. А вместо неё — я. Элеонора молчала. Изучала меня, как диковинку. — Хочу уехать, — сказала я. — Из этого замка. С детьми. Я сейчас не в силах разбираться с чем-то. — Куда? — Элеонора нахмурилась, сразу оценивая возможности. — Куда угодно. Подальше от вашего сына и его... увлечений. — Я отвернулась: произнести его имя сейчас было трудно. Она не вздрогнула. Не возразила. Только кивнула — медленно, задумчиво. — У меня есть вдовье поместье, — сказала она. — На границе владений. Небольшое, но крепкое. Там можно жить. Спокойно. Я смотрела на неё и не понимала. Это же её сын. Её кровь. Почему она помогает мне — женщине, которая хочет забрать у него детей? Видимо не все свекрови сволочи...Приятный бонус после всего ужаса. — Почему? — спросила я вслух. — Потому что Арман — дурак. — Её голос был спокоен, но в глазах плескалась боль. — Мой муж был таким же. Думал, что ему всё позволено. И чем это закончилось? Смертью. Бесславной, глупой смертью в постели очередной девки. Она замолчала. Я тоже молчала. — Я не смогла спасти своего мужа от него самого, — продолжила она тише. — Но внучек я спасу. От пьяного отца, от интриг этой рыжей твари, от сплетен всего герцогства. Забирай детей. Уезжай. — А Арман? — Вопрос вырвался вопреки желанию больше о нём не думать. — Арман пусть сам разбирается со своей жизнью. Может, когда потеряет всё — поймёт, что натворил. Я смотрела на эту женщину — седую, прямую, несгибаемую — и чувствовала что-то похожее на уважение. Она выбрала. Между сыном-изменщиком и внучками, которым нужна защита. Выбрала детей. — Спасибо, — сказала я. — Не благодари. — Она поднялась. — Просто не дай им сломаться. Ни себе, ни девочкам. И вышла. Сборы заняли два дня. Я взяла детей, горничную Мари и несколько сундуков с необходимым. Свекровь дала денег на первое время, отправила с нами кучера и двух слуг — помочь устроиться и затем вернуть карету в замок. Драгоценности и парадные наряды остались заперты в моих покоях. Мне сейчас нужен был дом, в котором можно выдохнуть, а не гардероб на все случаи придворного лицемерия. Габриэла и Жизель смотрели на сборы с одинаковым выражением на лицах — смесь страха и надежды. Младшая так и не заговорила со мной толком — только прижимала к себе плюшевого медведя и следила за каждым моим движением огромными синими глазами. — Мы уезжаем? — спросила Габриэла на второй день. — Насовсем? — Не насовсем, — соврала я. — Просто... отдохнём немного. В другом месте. Она не поверила. Я видела это по её глазам — слишком умным для десяти лет. — А папа? Папа. — Папа останется здесь. Пока. — Я поправила воротник дочери, выигрывая секунду перед следующим вопросом. — Он плачет, — тихо сказала она. — Я слышала. Каждую ночь. У меня сжалось что-то внутри. Не жалость — нет. Скорее... раздражение. Злость. Он плачет? Прекрасно. Пусть плачет. Пусть захлёбывается своими слезами, пока заливает их вином. Он убил нашего ребёнка. Своей изменой, своей слабостью, своим эгоизмом. И теперь плачет? Мало плачет. — Папе нужно побыть одному, — сказала я Габриэле. — Взрослым иногда нужно... подумать. О том, что они натворили. Она кивнула. Не спрашивала больше. Умная девочка. Арман явился в день отъезда. Карета уже стояла во дворе, вещи были погружены, дети сидели внутри. Я как раз поднималась по ступенькам, когда услышала его голос: — Марианна! Я обернулась. Он стоял на крыльце замка — растрёпанный, небритый, в мятой рубашке. Глаза красные, лицо серое. За два дня он постарел лет на десять. И пах он... Господи. Перегар был такой, что я почувствовала его с расстояния в десять шагов. — Ты не можешь уехать, — сказал он. Голос хриплый, сорванный. — Не можешь забрать моих детей. — Могу. — Я заставила себя смотреть прямо на него. — Они — мои! — Они — наши. — Я спустилась со ступенек кареты и пошла к нему. Медленно, спокойно. — Но сейчас им лучше быть со мной. Подальше от тебя. — Марианна, я умоляю... — Он попытался схватить меня за руку. Я отшатнулась. — Не прикасайся ко мне. — От его близости меня передёрнуло. — Это была ошибка! Помутнение! Я не знаю, что на меня нашло! — Он выговаривал знакомые слова с отчаянием, от которого мне стало только злее. — Помутнение. — Я усмехнулась. Горько, зло. — Значит, вот как это теперь называется? А ребёнок, который лежит в семейном склепе — это тоже помутнение? Он вздрогнул, как от удара. — Я... я не хотел... — Арман беспомощно разжал пальцы. — Хотел или не хотел — какая разница? Результат один. Наш сын мёртв. Из-за тебя. — Я изменюсь, — он рухнул на колени прямо на мокрые камни двора. — Клянусь всем святым! Брошу пить! Никогда больше не посмотрю на другую женщину! Только не уезжай! Я смотрела на него сверху вниз — на этого красавца, который валялся передо мной в грязи и умолял. Пять дней назад, в павильоне, он не думал о клятвах. Не думал о детях. Не думал обо мне. И знаете что? Мне было его не жалко. — Когда изменишься — приезжай, — сказала я холодно. — Трезвым. Без запаха перегара. С доказательствами, что способен быть отцом, а не позором семьи. До тех пор — не смей появляться рядом с ними. Развернулась. Пошла к карете. Села. — Трогай, — сказала кучеру. Карета тронулась. Я смотрела в окно, как удаляется замок Сент-Клер. Как уменьшается фигура мужчины, стоящего на коленях посреди двора. Габриэла тоже смотрела. Молча. Жизель спала, прижав к себе медведя. — Мама, — тихо спросила старшая дочь, — мы вернёмся? — Когда будет безопасно, — ответила я. Это была не совсем ложь. Но и не правда. Правда была в том, что я понятия не имела, вернёмся мы или нет. Понятия не имела, что делать дальше. Как жить в этом мире, в этом теле, с этими детьми, которые смотрели на меня и ждали чего-то. Единственное, что я знала точно: сидеть и плакать — не вариант. Карета трясла так, что зубы стучали. За окном — серое зимнее небо, голые деревья, бесконечная дорога. Я, Оксана Александровна Гордеева, семидесяти пяти лет — или двадцати семи, это как посмотреть — ехала в неизвестность. С двумя чужими детьми, без денег (ну, почти без денег — свекровь дала на первое время), без понимания, куда и зачем. — Ваша Светлость, — пискнула горничная, которую я взяла с собой, — вам дурно? — Нет, — ответила я. — Мне прекрасно. И это тоже была не совсем ложь. Потому что впервые за эти пять дней — нет, впервые за сорок лет, если считать прошлую жизнь — я чувствовала что-то похожее на... свободу? Странная свобода, конечно. Свобода женщины, которая потеряла всё и теперь начинает с нуля. Но всё-таки — свобода. Вдовье поместье свекрови ждало нас в конце этой тряской дороги. Новый дом. Новая жизнь. Новые проблемы. Но это будут мои проблемы. Мои решения. Моя жизнь. А Арман де Сент-Клер, красавчик с золотыми глазами и моралью напёрстка, пусть захлёбывается своим вином и слезами. Пусть. Мне было всё равно. Почти всё равно. Карета подпрыгнула на очередном ухабе, и Жизель проснулась. Посмотрела на меня своими огромными глазами, прижала медведя крепче и вдруг сказала — впервые за все эти дни сказала мне напрямую: — Мама, а там будет сад? — Что? — Я наклонилась к ней, боясь, что ослышалась. — В новом доме. Будет сад? Я хочу посадить цветы. Для братика. Чтобы ему было красиво. У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, думала о мёртвом братике. Хотела посадить ему цветы. — Будет, — прошептала я. — Обязательно будет. Жизель кивнула, успокоенная. Прижалась ко мне боком — первый раз за всё время! — и снова закрыла глаза. А я сидела, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие, и думала: может, не всё потеряно? Может, в этом новом мире, в этом новом теле, в этой новой жизни — есть смысл? Карета катилась по зимней дороге. Впереди ждало вдовье поместье, одиночество и куча проблем. Но рядом со мной спала маленькая девочка, которая хотела посадить цветы для братика. И это было... что-то. Это было начало.