Глава 4

Вдовье поместье оказалось... ну, скажем так, не Версалем. Хотя какой Версаль, о чём я? В этом мире, может, и Версаля-то никакого нет. Есть замки с драконами, герцоги-изменщики и средневековая антисанитария. А ещё — вот этот каменный сарай посреди заснеженного поля, который свекровь почему-то назвала «уютным поместьем». Карета остановилась у крыльца, и я выглянула в окно с чувством человека, который заказал номер люкс, а получил койку в общежитии. Двухэтажный дом из серого камня. Башенка — одна, кривоватая, будто её строили после хорошей попойки. Сад — если можно назвать садом это кладбище мёртвых кустов и одинокую яблоню, которая выглядела так, будто собиралась повеситься от тоски. Ограда — местами целая, местами... не очень. — Приехали, Ваша Светлость! — бодро объявил кучер. Приехали. Боже мой. Приехали. — Мама, — подала голос Габриэла, выглядывая из-за моего плеча, — а оно... не упадёт? Хороший вопрос, детка. Очень хороший вопрос. — Не упадёт, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. — Это же камень. Камень крепкий. Жизель проснулась, потёрла глаза и тоже посмотрела в окно. Её личико вытянулось. — А где сад? — спросила она. — Ты обещала сад. Я посмотрела на это кладбище ботанических надежд и вздохнула. — Будет сад. Весной посадим. — Я сжала маленькую ладонь в своей. Если доживём до весны в этом склепе. Внутри оказалось... ну, не так плохо. Хотя «не так плохо» — это очень оптимистичная формулировка. Пыль лежала везде — на мебели, на полу, на подоконниках. Такая пыль, знаете, которая копится годами, слой за слоем, как геологические отложения. Если бы археологи раскапывали этот дом, они бы нашли следы как минимум трёх эпох запустения. Камин в главном зале был холодный и мёртвый, как моя надежда на горячую ванну. Гобелены на стенах выцвели до состояния тряпок. А запах... Господи, этот запах! Смесь сырости, мышей и чего-то затхлого, что я опознавать побоялась. — Мило, — сказала я вслух. — Очень мило. Горничная Мари — молоденькая девочка, которую я взяла с собой — смотрела на всё это с выражением человека, которого только что приговорили к казни. — Ваша Светлость, — пискнула она, — может, вернёмся в замок?.. — Нет. — Я покачала головой, не решаясь снова посмотреть на дорогу к замку. — Но здесь же... — Мари беспомощно обвела рукой пыльные стены. — Уберём. — В голосе наконец появилась твёрдость, которой мне самой не хватало. Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Уберём? — А что, есть другие варианты? — Я сняла перчатки и огляделась. — Так. Первое — разжечь камин. Второе — открыть окна, проветрить. Третье — найти, где тут кухня, и сделать что-нибудь горячее. Дети замёрзли. — Но я не умею разжигать камин, — жалобно сказала Мари. — Научишься. — Я постаралась сказать это мягче: девочка была напугана не меньше меня. Первые три часа я распоряжалась из кресла, сердясь на слабость сильнее, чем на пыль. Кучер растопил камин, слуги таскали воду и дрова, Мари застилала постели. Дети отогревались под одеялами. К вечеру провожатые уехали, и мы остались вчетвером — с запасом поленьев у двери и длинным списком того, что ещё предстояло сделать. К вечеру удалось сделать пригодными для жизни три комнаты: спальню для детей, спальню для меня и кухню. Остальное — потом. Когда-нибудь. В другой жизни. Я упала на кровать — пыльную, скрипучую, но горизонтальную — и уставилась в потолок. Потолок был с трещиной. Длинной, извилистой, похожей на карту какой-то неведомой реки. — Добро пожаловать домой, Оксана Александровна, — пробормотала я. — Наслаждайся. На второй день я решила исследовать подвал. Не спрашивайте почему. Наверное, врачебное любопытство — или просто глупость. В любом случае, когда Мари сказала, что «в подвал лучше не ходить, там странные звуки», я немедленно туда отправилась. Что может быть в подвале заброшенного поместья? Мыши? Крысы? Запасы старого вина, которые скрасят мою несчастную жизнь? Я взяла свечу и спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не думать о том, что если она обвалится — никто не найдёт моё тело до весны. Подвал оказался большим и тёмным. Какие-то бочки, сундуки, мешки с чем-то (мука? зерно? трупы предыдущих владельцев?). Пыль, паутина, запах сырости — стандартный набор. И голоса. Я замерла, подняв свечу повыше. Голоса — тихие, спорящие — доносились из дальнего угла. — ...говорю тебе, кто-то идёт! — В темноте испуганно заскребли когти. — Чушь. Никто сюда не ходил триста лет. — Второй голос звучал сердито, но заметно тише. — А я слышу шаги! Шаги, понимаешь?! — Первый собеседник почти захлёбывался тревогой. — Успокойся, Бранинг. Это, наверное, крысы. — Ворчание должно было успокоить, но получалось неубедительно. — Крысы не носят свечи! — В возражении звенела паника. — Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видел, что крысы делают, когда их никто не видит? — Я услышала обиженное фырканье. — Огонь... — третий голос, мечтательный, почти сонный. — Красивый огонь... Можно?.. — НЕТ! Я стояла и слушала этот диалог с чувством человека, который понял, что окончательно сошёл с ума. Голоса в подвале. Три голоса. Спорят о крысах и огне. Либо тут привидения, либо я брежу от усталости, либо... Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Свеча осветила угол, и я увидела... Сначала я подумала — кошка. Большая, лысая, уродливая кошка. Потом я подумала — ящерица. Очень большая ящерица. А потом я поняла, что это, и чуть не уронила свечу. Дракон. Маленький — размером с крупного кота — но дракон. С крыльями, хвостом, чешуёй... И тремя головами. ТРЕМЯ. ГОЛОВАМИ. Три пары глаз уставились на меня. Шесть глаз — испуганных, возмущённых и восхищённых одновременно. — Ёшкин кот, — выдохнула я по-русски. — Змей Горыныч. Средняя голова — самая крупная, с выражением оскорблённого достоинства — вздёрнулась: — Что. Вы. Сказали? — Горыныч, — повторила я, потому что мой мозг отказывался работать нормально. — Змей Горыныч. Трёхголовый дракон. У нас такие в сказках были. — В СКАЗКАХ?! — Средняя голова буквально задохнулась от возмущения. — Я — Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! Потомок Великого Валиуса Огненного, между прочим! Моя прапрабабка была личным советником короля Эдварда Третьего! — Угу, — сказала я, потому что больше ничего в голову не пришло. Левая голова — поменьше, с нервно бегающими глазками — заикаясь, добавила: — М-мы не опасны! Ч-честное слово! Мы т-тут просто живём! Т-триста лет уже! — Триста лет? — Я невольно подняла свечу выше. — Н-нас спрятала здесь прежняя хозяйка. Д-давным-давно, до ваших Сент-Клеров. Когда она умерла, м-мы остались в подвале. Наверху потом жили другие. Нас н-не замечали — мы старались. Правая голова молчала. Она смотрела на мою свечу с таким выражением, с каким алкоголик смотрит на бутылку водки. — Огонь, — прошептала она наконец. — Красивый. Можно потрогать?.. — НЕТ! — рявкнули две другие головы хором. Я стояла и смотрела на это... это... я даже не знала, как это назвать. Трёхголовый дракон размером с кошку, который триста лет живёт в подвале заброшенного поместья и разговаривает сам с собой. Нормально. Абсолютно нормально. Ничего необычного. — Ладно, — сказала я, когда пауза затянулась. — Горыныч... — Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! — Средняя голова вздёрнула подбородок с обиженным достоинством. — ...пошли наверх. Накормлю тебя чем-нибудь приличнее мышей. Все три головы уставились на меня с одинаковым выражением шока. — Вы... вы нас не выгоните? — спросила левая голова. — Н-не убьёте? — Зачем мне тебя убивать? — Мне стало неловко от того, как серьёзно он этого боялся. — В-все хотят убить. Д-драконьи карлики — позор рода. Н-нас обычно топят при рождении. Что-то сжалось у меня внутри. Этот маленький уродец, эта насмешка над величественными драконами — его топят при рождении? Как котят? — Меня никто не топил, — сказала я. — И тебя не буду. Пошли. Я развернулась и пошла к лестнице. За спиной — тишина. Потом — шорох, скрежет когтей по камню, и три голоса, спорящие шёпотом: — Она сумасшедшая! — Средняя голова проводила меня недоверчивым взглядом. — М-может, добрая? — Левая вытянулась следом — робко, с надеждой. — Она назвала меня Горынычем! ГОРЫНЫЧЕМ! Это даже не имя! — Джулиус сердился уже больше для порядка. — Идёшь или нет? — бросила я через плечо. — Иду! — отозвалась средняя голова с достоинством. — Но только потому, что здесь холодно, а не потому, что вы приказали! Ага. Конечно. Мари, увидев дракона, упала в обморок. Я её понимала. На последних ступенях он запутался в собственных лапах, и я подхватила его, сразу пожалев об этом. Не каждый день видишь, как твоя госпожа поднимается из подвала с трёхголовой тварью под мышкой. Хотя «под мышкой» — это громко сказано. Эта скотина весила килограммов пять и царапалась, как бешеная кошка. — Положи меня! — вопила средняя голова. — Это унизительно! — Перестань дёргаться! — Я перехватила его крепче, опасаясь выронить. — Я — потомок Великого Валиуса! Меня не носят, как куль с картошкой! — М-может, не стоило идти? — паниковала левая голова. — М-может, вернёмся в подвал? — Огонь! — восторженно вопила правая голова, завидев камин. — ОГОНЬ! МОЖНО?! — Нет! Габриэла и Жизель сидели у камина и смотрели на это представление с выражением, которое я не могла прочитать. То ли ужас, то ли восторг, то ли «мама окончательно сбрендила». — Мама, — осторожно начала Габриэла, — это что? — Это... — Я опустила дракона на пол и выпрямилась, переводя дыхание. — Это Горыныч. Он будет жить с нами. — Я НЕ ГОРЫНЫЧ! Я — Джулиус... — Бранинг Валиус Великолепный, да-да. — Я махнула рукой. — Дети, познакомьтесь. Жизель — моя маленькая Жизель, которая боялась собственной тени — вдруг встала, подошла к дракону и присела перед ним на корточки. — Ты красивый, — сказала она. Все три головы замерли. — Ч-что? — выдавила левая. — Красивый, — повторила Жизель и протянула руку, чтобы погладить. — Осторожно! — Я дёрнулась вперёд, но... Ничего не произошло. Жизель гладила среднюю голову, и та — о чудо! — не кусалась. Не шипела. Просто сидела с выражением абсолютного шока на морде. — Т-ты не боишься? — спросила левая голова. — Ты меня не обижаешь, — серьёзно сказала Жизель, хотя пальцы её ещё дрожали. — И чешуя тёплая. — Разумеется, тёплая. Я дракон, — буркнул Джулиус, старательно не шевелясь под её ладонью. — Всё равно красивый. — Жизель сказала это без улыбки, будто исправляла досадную ошибку взрослых. Средняя голова повернулась ко мне. В её глазах было что-то странное. Что-то, похожее на... — Эта маленькая человеческая особь, — изрекла она с достоинством, — приемлема. — Рада, что ты одобряешь, — сухо ответила я. — Я не одобряю. Я просто констатирую факт. — Он отвернулся от моей улыбки с напускной важностью. — Можно я назову его Юлик? — спросила Жизель. — Джу-лиус — это сложно. — ЮЛИК?! — Все три головы взвились одновременно. — Это ещё хуже, чем Горыныч! — Мне нравится, — сказала Жизель и снова погладила его. — Юлик. Мой Юлик. Дракон открыл рот — все три рта — чтобы возразить. И закрыл. Открыл снова. Закрыл. — Ладно, — выдавил он наконец. — Только для неё. Только для маленькой человеческой особи. Я смотрела на свою младшую дочь — нет, не дочь, напомнила я себе, не мою дочь — которая сидела на полу и гладила трёхголового дракона. И чувствовала что-то странное. Тепло. Вот что это было. Тепло где-то в районе сердца. — Ладно, — сказала я вслух. — Значит, Юлик. Или Горыныч. Как кому удобнее. А теперь — ужинать. Все. — Я не ем человеческую еду! — возмутилась средняя голова. — А что ты ешь? — Я поставила перед ним миску, уже смягчившись. — Мясо. Сырое. И иногда — мышей. Когда совсем голодно. — Будешь есть то, что дают, и радоваться. — Мне хотелось накормить его сильнее, чем победить в споре. Он уставился на меня своими шестью глазами. Потом — впервые за весь вечер — хмыкнул: — Ты странная женщина. Не похожа на обычных герцогинь. — Я не обычная герцогиня. — Я сдержала улыбку, но от его внимания стало неуютно. — Вижу. — Средняя голова склонилась набок. — В тебе что-то... другое. Как будто ты — не ты. Я замерла. Он чувствовал. Эта маленькая трёхголовая тварь чувствовала, что я — не настоящая Марианна. — Интересно, — протянул он. — Очень интересно. — Ешь давай, — буркнула я. — Философ трёхголовый. Но на душе стало неспокойно. Ночью я не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок с трещиной и думала. О том, как странно сложилась жизнь. О том, что я — семидесятипятилетняя русская бабка — лежу в средневековом поместье с двумя чужими детьми и трёхголовым драконом в придачу. О том, что мой «муж» сейчас, наверное, пьёт где-то в своём замке и оплакивает потерянное. И о том, что этот маленький уродец — Горыныч, Джулиус, Юлик, как его ни назови — почувствовал правду. Что ещё он мог почувствовать? Что ещё он знал? Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову. В комнату протиснулась маленькая фигурка — Жизель в ночной рубашке, с медведем в руках. А за ней — шлёп-шлёп-шлёп — ковылял дракон. — Мама, — прошептала Жизель, — можно к тебе? Я откинула одеяло. — Иди. Она забралась ко мне, прижалась боком. Дракон — нахал этакий! — запрыгнул в ногах и свернулся клубком. — Юлик тоже хотел, — объяснила Жизель. — Я не хотел! — возмутилась средняя голова шёпотом. — Я просто... слежу за безопасностью! — У-угу, — зевнула левая голова. — К-конечно. Безопасность. — Тепло, — мечтательно выдохнула правая голова, глядя на угасающий камин. — Красиво... Я лежала в темноте, чувствуя тепло детского тела с одной стороны и тяжесть трёхголового дракона в ногах. И думала: может, не всё так плохо? Может, в этом странном мире, в этом странном теле, с этими странными существами — можно жить? — Мама, — сонно пробормотала Жизель, — а завтра мы посадим цветы? — Зимой не сажают, солнышко. Весной. — Я погладила её по волосам, чувствуя, как она устраивается ближе. — А когда весна? — Жизель приоткрыла глаза, обеспокоенная новым препятствием. — Скоро. — Я старалась вложить в это слово тепло. — Хорошо. — Она зевнула. — Я посажу для братика. И для Юлика. Юлик любит красное, правда, Юлик? — Я люблю огонь, — буркнула средняя голова. — А не цветы. — Огонь красный, — логично заключила Жизель. — Значит, посажу красные. И заснула. А я лежала, смотрела в темноту и улыбалась. Впервые за... за очень долгое время.