Глава 5

Первую неделю в поместье я потратила на то, чтобы не сойти с ума. Нет, серьёзно. Вы пробовали жить без электричества? Без водопровода? Без элементарного понятия о гигиене?! Я — пробовала. Полвека в отечественной медицине, где дефицитом было всё, от бинтов до совести начальства, — и то не подготовили меня к этому кошмару. Воду таскали из колодца. Вёдрами. По обледеневшей тропинке. Каждое утро я смотрела, как Мари — бедная девочка, за что ей это? — тащит эти проклятые вёдра, и чувствовала себя надсмотрщицей на плантации. — Давай хоть за дверью помогу, — сказала я на третий день, придерживая её перед Мари. После родов мне самой ещё нельзя было таскать тяжести, и от этого беспомощность злила вдвойне. Мари уронила ведро и уставилась на меня так, будто я предложила ей станцевать голой на столе. — Ваша Светлость! Вам нельзя! Вы же... вы же герцогиня! — Я вижу, как ты надрываешься, — отрезала я, сердясь уже на себя. — Наймём кого-нибудь из деревни носить воду. На это денег пока хватит. Она торопливо подхватила ведро и скрылась в кухне, причитая что-то про «позор» и «что люди скажут». Люди! Какие люди?! Мы живём в этой дыре вчетвером, не считая трёхголового недоразумения! Кстати о недоразумении. Горыныч — то есть Джулиус Бранинг Валиус Великолепный, как он настаивал — оказался идеальным соседом. В том смысле, что он постоянно ворчал, критиковал всё подряд и давал непрошеные советы. Прямо как соседка Зинаида Петровна, только с тремя головами и чешуёй. — Ты неправильно топишь камин, — заявила средняя голова, наблюдая за моими попытками разжечь огонь. — Да ну? — Я покосилась на него, раздражённо отряхивая руки. — Дрова нужно класть пирамидой, а не кучей. Это элементарные знания, которыми владеет любой образованный дракон. — Он выговаривал наставление с наслаждением. — Образованный дракон может подышать огнём и разжечь камин за секунду. — Я указала на холодные поленья, с трудом сдерживая насмешку. Молчание. Потом — обиженное: — Я... мы... наше пламя сейчас несколько... ослаблено. Триста лет без практики, знаете ли. — Ослаблено — это как? Правая голова — та самая, одержимая огнём — грустно выдохнула. Из её ноздрей вырвалось облачко дыма и жалкая искра, которая погасла, не долетев до дров. — Вот так, — сказала средняя голова с достоинством. — Но это временно. Нужно просто восстановить форму. — Угу. Через триста лет, может, и восстановишь. — Я сразу пожалела о колкости, увидев, как он сжался. — Ты невыносима! — Джулиус обиженно отвернулся. — Спасибо. Стараюсь. — Я смягчила голос, стараясь превратить резкость в шутку. На пятый день случилось то, чего я боялась больше всего. Заболел ребёнок. Не мой — слава богу, тьфу-тьфу-тьфу. У Мари был младший брат в деревне, и кто-то из местных прибежал с новостью: мальчонка горит, кашляет, лекарь уже был, но ничего не помогает. — Какой лекарь? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство. То самое, которое заставляло меня вскакивать среди ночи и бежать в больницу. — Местный, Ваша Светлость. Мэтр Гийом. Он пустил кровь, но мальчику только хуже... Пустил. Кровь. Ребёнку с температурой. Я встала так резко, что опрокинула чашку с травяным отваром (чай в этом мире не водился, а кофе был роскошью для королей). — Где он живёт? Этот мальчик? — Мне уже не сиделось на месте. — В деревне, Ваша Светлость. Но вам же нельзя... — Мари растерянно смяла край фартука. — Мне всё можно. Показывай дорогу. — Резкость была от страха за мальчика, а не от храбрости. Горыныч, дремавший у камина, поднял все три головы. — Куда это ты собралась? — Джулиус настороженно потянул ко мне шею. — Лечить. — Я не стала скрывать тревогу. — Ты? Лечить? — Средняя голова хмыкнула. — С каких пор герцогини занимаются медициной? — С тех пор, как в этом мире не осталось нормальных врачей. Я накинула плащ — тяжёлый, шерстяной, воняющий овцами — и пошла к двери. — Подожди! — Горыныч слетел с кресла и засеменил за мной на своих коротких лапках. — Я с тобой! — Зачем? — Я остановилась, удивлённая его порывом. — Затем, что ты — единственный человек за триста лет, который не пытался меня убить. Я должен следить за сохранностью инвестиции. Инвестиции. Надо же. — Только не путайся под ногами. — Я придержала дверь, уже благодарная ему за компанию. — Я никогда не путаюсь! Я — Джулиус Бранинг... — Валиус Великолепный, да-да. Пошли уже. — Я не смогла сдержать короткую улыбку. Деревня оказалась в получасе ходьбы — десяток домов, сгрудившихся вокруг колодца, как испуганные цыплята вокруг курицы. Бедность била в глаза: покосившиеся заборы, латаные крыши, чумазые дети, которые при виде меня разбежались, как тараканы от света. Дом, где жил больной мальчик, был самым маленьким. Внутри — темно, душно, пахнет болезнью и страхом. Женщина — мать, судя по всему — рухнула на колени, как только я вошла. — Ваша Светлость! Какая честь! Мы не достойны! — Встань, — сказала я. — Где ребёнок? Люку, младшему брату Мари, было лет семь. Он лежал на узкой лавке, укрытый какими-то тряпками, и тяжело дышал. Лицо красное, губы сухие, на сгибе локтя — свежая повязка. Кровопускание. Точно. Я присела рядом, потрогала лоб — горячий, как печка. Приложила ухо к груди — хрипы. Посмотрела горло — красное, опухшее. — Когда заболел? — Я смотрела на мать, стараясь не напугать её ещё сильнее. — Три дня назад, Ваша Светлость. Сначала просто кашлял, а потом... — Она теребила повязку на собственной руке, сбиваясь от волнения. — Лекарь когда был? — Мне пришлось повторить вопрос медленнее. — Вчера. Пустил дурную кровь, сказал молиться. — Женщина с надеждой заглянула мне в лицо. Молиться. Конечно. Универсальный рецепт средневековой медицины: пусти кровь, помолись, а если помрёт — значит, бог прибрал. — Горыныч, — позвала я. — Иди сюда. Он выглянул из-под моего плаща, куда забился от посторонних глаз. Мать мальчика взвизгнула и отшатнулась. — Ч-что это?! — Это мой... советник. Не обращай внимания. Горыныч, ты что-нибудь знаешь о лечении? Средняя голова задумалась. — В моё время драконы не болели. А людей... ну, их не особо лечили. Если человек заболевал — либо выздоравливал сам, либо умирал. — Полезная информация. Спасибо. — Я с трудом подавила разочарование. — Всегда пожалуйста. — Джулиус осёкся, наконец заметив моё выражение. Я выпрямилась и огляделась. Так. Что у нас есть? Изба, очаг, котелок. Какие-то травы сушатся под потолком. Вода в ведре. — Мне нужна горячая вода, — сказала я матери. — Много. И чистые тряпки, если есть. И мёд — есть мёд? — Есть немного, Ваша Светлость... — Женщина торопливо кивнула, обрадовавшись хоть какому-то делу. — Неси всё. — Я постаралась говорить спокойно, чтобы она не металась по избе. Следующие два часа я занималась тем, чем занималась пятьдесят лет своей жизни — лечила. Без антибиотиков, без капельниц, без всего того, что в моём мире считалось базовым минимумом. Только руки, голова и упрямство. Я сменила мокрую одежду, устроила мальчика удобнее, проветрила избу и следила за дыханием. Поить удавалось понемногу, когда он просыпался и мог глотать. Ни мёд, ни незнакомые травы не заменяли лекарства от тяжёлой инфекции — это я понимала слишком хорошо. Но уход, тепло без удушающего кутанья и чистая вода были тем, что я могла дать ему сейчас. К вечеру температура спала. Мальчик открыл глаза, попросил пить и снова уснул. Дыхание оставалось частым, но уже не таким мучительным. Это было облегчение, ещё не выздоровление. — Сейчас ему легче, — сказала я матери, сдерживая желание пообещать невозможное. — Но я приду утром. Если опять начнёт задыхаться или перестанет просыпаться — сразу посылайте за мной. И никаких новых кровопусканий. — Да, Ваша Светлость! Спасибо, Ваша Светлость! Благослови вас боги! — Богов благодари, когда он полностью выздоровеет. — Я отвела глаза от её благодарного лица. Я вышла из дома и обнаружила, что на улице собралась толпа. Человек двадцать — мужики, бабы, дети — стояли и смотрели на меня с выражением, которое я не сразу опознала. Надежда. Это была надежда. — Ваша Светлость, — выступил вперёд пожилой мужик в латаном тулупе, — а правда, что вы мальца вылечили? Без кровопускания? — Ему стало легче, — ответила я, ещё прислушиваясь к кашлю за закрытой дверью. — Посмотрим, как пройдёт ночь. Шёпот прошёл по толпе. — А у меня спина болит, — сказала какая-то баба. — Уже год. Лекарь говорит — порча... — Сначала осмотрю, — ответила я, устало потирая поясницу. — По одному слову «спина» причину боли не определишь. — Чего?.. Я вздохнула. Господи, дай мне сил. — Приходи завтра в поместье. Посмотрю. — Я устало поправила плащ, но пройти мимо уже не могла. — Правда?! — Женщина недоверчиво прижала руку к груди. — Правда. — Я кивнула, отвечая на её надежду. И тут началось. Со всех сторон полезли люди со своими болячками — у кого зуб болит, у кого живот крутит, у кого дитё не спит ночами. Я стояла посреди этого бедлама и понимала, что только что открыла ящик Пандоры. — Всё, всё! — Горыныч выбрался из-под плаща и зашипел на толпу. — Герцогиня устала! Приём завтра! Расходитесь! Удивительно, но подействовало. Люди попятились, кланяясь и бормоча благодарности, и мы наконец смогли уйти. — Ты, — сказала средняя голова, когда мы отошли достаточно далеко, — только что создала себе очень большую проблему. — Знаю. — Я смотрела под ноги, чувствуя, как наваливается усталость. — Местный лекарь тебя возненавидит. — Джулиус говорил уже без прежнего ехидства. — Переживу. — Я отмахнулась, хотя его тревога передалась и мне. — А если он нажалуется кому-нибудь важному? — Он не отставал, явно встревоженный. — Тогда этому важному придётся объяснять, почему его лекарь убивает людей кровопусканием. — Злость помогла мне распрямить плечи. Горыныч замолчал. Потом левая голова — та, что всегда паниковала — осторожно спросила: — Т-ты правда врач? Н-настоящий? — Была. В... другой жизни. — Я отвела взгляд от его внимательных глаз. — Д-другой жизни? Я не ответила. Шла по тропинке, слушая хруст снега под ногами, и думала о том, что только что сделала. Лечила. Без лицензии, без образования (в этом мире), без права. Просто потому что не могла смотреть, как ребёнок умирает от того, что в моём мире лечилось за неделю. Пятьдесят лет я была врачом. Пятьдесят лет спасала жизни, боролась со смертью, вытаскивала людей с того света. Я думала, что всё закончилось — пенсия, Канары, заслуженный отдых. А оказалось — только начинается. Дома меня встретила Габриэла. Она стояла на крыльце — серьёзная, насупленная, похожая на маленькую сову в своём тёмном платье. — Ты была в деревне, — сказала она. Не спросила — констатировала. — Была. — Я остановилась перед дочерью, насторожившись. — Лечила кого-то? — Она нахмурилась, не собираясь пропускать ответ. — Лечила. — Я не стала прятать от неё усталые руки. Она молчала, глядя на меня своими не по-детски взрослыми глазами. — Раньше ты никогда не лечила, — сказала она наконец. — Раньше ты боялась крови. Вот чёрт. Марианна боялась крови. А я — забыла об этом. — Я изменилась, — ответила я осторожно. — После... после всего, что случилось. — Ты не просто изменилась. — Габриэла спустилась с крыльца и подошла ближе. — Ты стала другим человеком. Совсем другим. Умная девочка. Слишком умная. — Это плохо? — Я старалась не показать, как важен мне её ответ. Она думала. Долго, серьёзно, как взрослая. — Нет, — сказала она наконец. — Новая ты мне нравится больше. Старая мама всё время плакала. А ты — нет. У меня сжалось что-то в груди. — Иди в дом, — сказала я. — Холодно. Она кивнула и ушла. А я осталась стоять на крыльце, глядя на закат, и думала о том, что эта девочка — не моя дочь, нет, не моя — только что сказала мне самые важные слова за всю неделю. «Новая ты мне нравится больше». Может, в этом и есть смысл? Может, поэтому я здесь? Горыныч выбрался из-под плаща и уселся рядом. — Она права, знаешь, — сказала средняя голова. — Ты — не та женщина, которая жила здесь раньше. Я это чувствую. — И что ты чувствуешь? — Я посмотрела на него слишком резко. — Что-то... старое. Мудрое. — Он склонил голову набок. — Как будто в молодом теле живёт древняя душа. Я усмехнулась. — Мне семьдесят пять лет, Горыныч. Это достаточно древне для тебя? — Семьдесят пять? — Все три головы уставились на меня. — Ты... ты шутишь? — Нет. — Мне вдруг стало легче от этого короткого признания. Молчание. — Это, — медленно сказала средняя голова, — многое объясняет. — Что именно? — Я устало усмехнулась. — Почему ты не боишься. Почему командуешь так, будто делала это всю жизнь. Почему смотришь на всех нас — на этот мир, на драконов, на магию — как на... как на... — Как на работу? — В груди потеплело от знакомого слова. — Да! Именно! — Джулиус оживился, обрадованный тем, что его поняли. Я пожала плечами. — Потому что это и есть работа. Новая работа. Не та, которую я планировала, но... какая разница? Работа есть работа. Нужно делать — и делаешь. Горыныч молчал. Потом левая голова тихо сказала: — Т-ты странная. Но хорошая странная. — Спасибо, Бранинг. — Я улыбнулась левой голове, и она растерялась ещё сильнее. — М-меня зовут не... — Он осёкся. — П-подожди. Ты запомнила моё имя? — Конечно. Джулиус — средняя голова, главный зануда. Бранинг — левая, паникёр. Валиус — правая, пироманьяк. Тишина. Потом — впервые за всё время — все три головы заговорили одновременно, и в их голосах было что-то похожее на... удивление? — Никто никогда не запоминал наши имена, — сказала средняя голова. — Все звали нас просто «трёхголовый уродец». — Ну, вы и есть трёхголовый уродец. Но уродец с именами. — Я смягчила насмешку улыбкой, давая ему возможность ответить тем же. И тут случилось невероятное. Горыныч засмеялся. Все три головы — хриплым, скрипучим, совершенно недраконьим смехом — но засмеялись. — Ты, — сказал Джулиус, отсмеявшись, — ты мне нравишься, древняя душа в молодом теле. Ты — первый приличный человек за триста лет. — Польщена. — Я не скрыла улыбки. — Не стоит. Конкуренция была невысокой. — Он с довольным видом отвёл глаза. Я фыркнула. Он фыркнул — всеми тремя носами. И мы пошли в дом, где нас ждал ужин, тёплый камин и две девочки, которые — я наконец позволила себе это признать — становились мне не чужими. Не дочерьми. Нет, до этого ещё далеко. Но уже — не чужими.