Глава 6

Прошла неделя. Нет, вру. Прошла вечность, растянутая на семь дней. После моего визита в деревню жизнь изменилась. Теперь каждое утро у крыльца поместья собиралась очередь — как в советской поликлинике, только без талончиков и хамоватых регистраторш. Крестьяне приходили со всей округи: кто с больным зубом, кто с гнойной раной, кто с жалобами на «порчу», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась банальным несварением желудка. Я осматривала, перевязывала, учила мыть руки и кипятить перевязочный материал. Без антибиотиков, рентгена и лаборатории приходилось особенно хорошо помнить, где кончаются мои возможности. Люка я навещала ещё несколько дней; он поправлялся медленно. Позже привезли другого мальчика, Пьера, с тяжёлой лихорадкой — за ним пришлось следить три ночи. Такие случаи давали мне известность, которой я не искала, и страх: однажды одного ухода окажется мало. — Ты превращаешь это поместье в лечебницу, — ворчал Горыныч, наблюдая, как я вправляю вывих очередному мужику, который умудрился свалиться с лошади. — И что? — Я отозвалась, не отпуская руку пациента. — Герцогини не занимаются медициной. Это неприлично. — Джулиус поджал губы, будто цитировал ненавистное правило. — Плевать. — Я устало качнула головой. — Тебе на всё плевать? — В его ворчании слышалось любопытство. — Почти. — Я улыбнулась ему краем рта. Он фыркнул — всеми тремя носами — и улёгся у камина, демонстративно повернувшись ко мне хвостом. Обиделся. Ничего, переживёт. Но знаете, что меня действительно беспокоило? Не крестьяне с их болячками. Не отсутствие нормальных лекарств. Не даже Горыныч с его вечным нытьём. Дети. Мои... нет, не мои. Эти дети. Габриэла и Жизель. С ними было что-то не так. Габриэла замкнулась. Нет, она и раньше была не самым разговорчивым ребёнком — серьёзная, взрослая не по годам, с этим её пронизывающим взглядом, от которого хотелось проверить, застёгнуты ли пуговицы. Но теперь она стала как каменная стена. Сидела в углу, читала какие-то книги, на вопросы отвечала односложно. — Погуляем? — спросила я, стараясь не заглядывать в книгу через её плечо. — Не хочу. — Габриэла перевернула страницу, хотя я видела: она не читает. Я поставила рядом тарелку. Она молча отодвинула её к краю стола. И всё. Никаких эмоций. Никаких слёз. Никаких истерик. Просто — стена. Я видела таких детей в больнице. Тех, кто пережил что-то страшное и закрылся, как улитка в раковине. Они не плакали, не кричали, не просили о помощи. Просто сидели и смотрели в одну точку, а внутри — внутри всё горело. Габриэла горела. Я это чувствовала. Но как достучаться до ребёнка, который не хочет, чтобы до него достукивались? С Жизель было по-другому. Она не замкнулась. Она... рисовала. Ещё на третий день в поместье я нашла её в детской, склонившуюся над листом бумаги. Подошла, заглянула через плечо — и у меня оборвалось сердце. Маленький свёрток. Белая ткань. Закрытые глазки. Братик. Она рисовала мёртвого братика. — Жизель, — я присела рядом, стараясь говорить спокойно, — что ты рисуешь? — Братика. — Она не подняла головы. — Чтобы не забыть, какой он был. — Ты... ты его видела? — Я замерла, не решаясь коснуться рисунка. — Нянюшка показала. Перед тем как унесли. — Она аккуратно дорисовала складку на ткани. — Он был красивый. Маленький и красивый. Я сглотнула. Комок в горле мешал говорить. — Жизель, солнышко... — Сказать что-нибудь утешительное оказалось мучительно трудно. — Я посажу ему цветы, — продолжала она, будто не слыша. — Красные. Он же Сент-Клер, а у Сент-Клеров цвета красные. Так папа говорил. Папа. Который сейчас пьёт где-то в замке и оплакивает потерянное. — Хорошо, — выдавила я. — Весной посадим. Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня своими огромными глазами — синими, как у Марианны, как у меня теперь. — Мама, а братик нас видит? С неба? Я не знала, что ответить. Я — врач, материалист до мозга костей, атеистка с сорокалетним стажем. Что я могла сказать шестилетнему ребёнку о смерти? — Думаю, да, — соврала я. — Думаю, видит. Она кивнула, успокоенная, и вернулась к рисунку. А я вышла из комнаты и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Эти дети были сломаны. Обе. По-разному, но сломаны. И я понятия не имела, как их починить. Письмо пришло на пятый день этой недели. Гонец — молоденький парнишка на взмыленной лошади — примчался утром, когда я как раз принимала очередного пациента с «порчей» (подозревала камни в почках, но проверить было нечем). — Послание для Её Светлости герцогини де Сент-Клер! — выпалил он, протягивая свиток с печатью. Печать была знакомой — герб Сент-Клеров, дракон с расправленными крыльями. Сердце дёрнулось — и тут же успокоилось. Почерк на свитке был женский, аккуратный. Не Арман. Свекровь. Я отпустила пациента, села у окна и развернула письмо. «Дорогая Марианна, Пишу тебе с тяжёлым сердцем. Арман совсем плох. Пьёт с утра до ночи, не выходит из кабинета, не отвечает на письма. Слуги говорят, что он разговаривает сам с собой — зовёт тебя, просит прощения. Августина де Вуалон вернулась в столицу и распускает слухи. Говорит, что ты сошла с ума от горя, что бросила мужа, что живёшь в глуши как отшельница. При дворе уже шепчутся. Я не прошу тебя вернуться. После того, что случилось, ты имеешь право на гнев. Но подумай о детях. Им нужен отец — пусть даже такой, какой есть. Элеонора» Я перечитала письмо дважды. Потом — трижды. Арман пьёт. Арман разговаривает сам с собой. Арман зовёт меня. И что? Что я должна чувствовать? Жалость? Удовлетворение? Злорадство? Ничего. Я чувствовала — ничего. Пустоту. Как будто речь шла о постороннем человеке, а не о муже. Не о мужчине, из-за которого я потеряла ребёнка. — Плохие новости? — Горыныч подобрался ближе, вытягивая все три шеи, чтобы заглянуть в письмо. — Новости. — Я сложила свиток и убрала в карман. — Просто новости. — Твой муж пьёт, — констатировал Джулиус. Он явно успел прочитать. — Страдает. Мучается. — И? — Я напряглась, заранее ожидая уговора. — И ничего. Просто отмечаю факт. — Средняя голова склонилась набок. — Ты могла бы вернуться. Простить его. Жить как раньше. — Могла бы. — Я ответила сухо, стараясь закрыть разговор. — Но не хочешь. — Джулиус следил за мной настороженно. — Не хочу. — Я сжала письмо в кармане. Он молчал, разглядывая меня своими жёлтыми глазами. — Почему? — спросил он наконец. — Потому что «как раньше» — это то, что убило ребёнка. — Я встала, отряхивая юбку. — Хватит болтать. У меня пациенты. — Ты уходишь от разговора. — В его голосе появилась досада. — Я ухожу к работе. Это разные вещи. — Мне самой не понравилось, как резко это прозвучало. Горыныч фыркнул, но больше не спорил. В тот вечер случилось то, чего я не ожидала. Я сидела в гостиной, разбирая травы, которые притащила из леса. Горыныч дремал у камина, Мари гремела посудой на кухне. Тишина, покой, почти идиллия. И тут — крик. Детский крик, полный ужаса и боли. Я вскочила так быстро, что опрокинула стол с травами. Бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки. Крик доносился из детской. Я влетела в комнату — и замерла на пороге. Жизель стояла в углу, прижимая к груди своего плюшевого медведя. А Габриэла... Габриэла стояла посреди комнаты, сжимая в руках разорванный рисунок. Тот самый — с братиком. Её лицо было красным, глаза — бешеными. — Он не красивый! — кричала она. — Он мёртвый! Мёртвый! И не надо его рисовать! — Габи, нет! — Жизель плакала, тянулась к обрывкам рисунка. — Это мой братик! Отдай! — У тебя нет братика! Он умер! ИЗ-ЗА ПАПЫ! ИЗ-ЗА ЭТОЙ РЫЖЕЙ ВЕДЬМЫ! Она швырнула обрывки на пол и топнула ногой. Раз, другой, третий — втаптывая рисунок в доски. — Хватит! — Я шагнула вперёд, схватила Габриэлу за плечи. — Хватит, слышишь?! Она вырвалась — с силой, которой я не ожидала от десятилетнего ребёнка — и отскочила к стене. — Не трогай меня! Ты не моя мама! Моя мама была другая! Она плакала, она обнимала нас, а ты — ты холодная! Как камень! Удар. Прямо в сердце. — Габриэла... — Я сделала шаг к ней и остановилась, боясь напугать. — Ты даже не плакала! Когда братик умер — ты не плакала! Просто лежала и смотрела! Как будто тебе всё равно! — Мне не всё равно. — Я едва узнала собственный голос. — Врёшь! — Она всхлипнула — первый раз за всю неделю. — Все врут! Папа врал, что любит маму, а сам целовался с той рыжей! Ты врёшь, что тебе не всё равно! Все врут! И она разрыдалась. Не тихо, не сдержанно — громко, навзрыд, как плачут дети, когда уже не могут держать всё в себе. Слёзы текли по её щекам, плечи тряслись, а я стояла и не знала, что делать. Жизель тоже плакала — тихо, забившись в угол со своим медведем. Две сломанные девочки. Две маленькие жертвы взрослых ошибок. — Иди сюда, — сказала я. Габриэла замотала головой. — Иди сюда, — повторила я. — Пожалуйста. Она не двинулась. Стояла у стены, дрожащая, зарёванная, похожая на маленького загнанного зверька. Тогда я сделала то, чего не делала уже очень давно. Ни в этой жизни, ни в прошлой. Я опустилась на колени. Прямо на пол, на грязные доски, на растоптанный рисунок. — Ты права, — сказала я тихо. — Я не плакала. Не при вас. Но это не значит, что мне всё равно. Габриэла смотрела на меня — недоверчиво, настороженно. — Когда... когда мне было тридцать восемь лет, — я не знала, зачем говорю это, но слова сами выливались наружу, — я тоже потеряла ребёнка. Упала незадолго до родов, и... — Я сглотнула. — После этого я разучилась плакать. Не потому что не больно. Потому что если начну — не остановлюсь. Тишина. Только всхлипы — Габриэлы, Жизель. — Тебе было тридцать восемь? — прошептала Габриэла. — Но тебе же двадцать семь... Чёрт. Проговорилась. — Это... это была другая жизнь, — выкрутилась я. — Во сне. Мне снилось, что я старая, что прожила много лет... Неважно. Важно то, что я понимаю. Понимаю, как больно терять. И как страшно, когда всё, во что веришь, рушится. Габриэла молчала. Смотрела на меня своими красными от слёз глазами. — Я не буду врать, что всё наладится, — продолжала я. — Не буду говорить, что папа хороший и просто ошибся. Не буду делать вид, что ничего не случилось. Но я буду рядом. Слышишь? Буду рядом, что бы ни произошло. Она стояла ещё секунду. Две. Три. А потом — бросилась ко мне. Её тонкие руки обхватили мою шею, мокрое лицо уткнулось в плечо. Она плакала — громко, отчаянно, выплёскивая всё, что копилось эту неделю. Я обняла её. Прижала к себе. И почувствовала, как к нам прижимается что-то маленькое — Жизель, выбравшаяся из своего угла. Мы сидели на полу — все трое — и плакали. Нет, они плакали. А я... я просто держала их. Крепко. Как будто от этого зависела жизнь. Может, и зависела. Когда слёзы закончились, мы так и остались сидеть на полу. Жизель заснула, свернувшись калачиком у меня на коленях. Габриэла привалилась к моему боку, ещё всхлипывая время от времени. — Мама, — прошептала она, — а папа правда нас больше не любит? — Папа... — Я вздохнула. — Папа вас любит. Просто он сейчас... болеет. Болеет виной. — Это как? — Габриэла подняла на меня влажные глаза. — Это когда человек сделал что-то плохое и не знает, как исправить. И от этого ему так плохо, что он не может нормально жить. — Я осторожно выбирала слова, не желая взваливать на неё отцовскую вину. Она думала над этим. — А он исправит? — Она спросила с надеждой, которую пыталась спрятать. — Не знаю. Надеюсь. — Я погладила её по плечу. — А ты его простишь? — Теперь она смотрела прямо на меня. Вопрос на миллион. Вопрос, на который у меня не было ответа. — Не знаю, — честно сказала я. — Сейчас — нет. Потом... посмотрим. Габриэла кивнула. Кажется, её устроил честный ответ больше, чем сладкая ложь. — Мама, — она зевнула, — а можно мы будем спать с тобой? Сегодня? — Можно. — От этой просьбы внутри что-то болезненно оттаяло. — И Юлик тоже? — Она робко оглянулась на дверь. Я посмотрела на дверь. Горыныч сидел на пороге — все три головы одинаково виноватые — и делал вид, что просто случайно тут оказался. — И Юлик тоже. — Я кивнула дракону, приглашая подойти. Он просочился в комнату, стараясь не шуметь, и устроился у моих ног. — Я просто следил за безопасностью, — шепнул Джулиус и отвернулся, пряча влажные глаза. — Знаю. — Я осторожно коснулась его шеи. — Побудь с нами тихо. Он заткнулся. Но я видела, как блестят его глаза в темноте. Все шесть. Мы сидели на полу детской — я, две девочки и трёхголовый дракон — и это было... странно. Странно и правильно одновременно. — Спасибо, — прошептала Габриэла уже совсем сонно. — За что? — Я наклонилась к ней, едва разбирая сонный шёпот. — За то, что не врёшь. Взрослые всегда врут. А ты — нет. У меня защипало в глазах. — Спи, — сказала я. — Завтра будет новый день. Она заснула. Жизель давно спала. Горыныч тоже притих — только иногда вздрагивал во сне и бормотал что-то про огонь. А я сидела и думала о письме, которое лежало в кармане. О муже, который пил и звал меня. О детях, которые только что выплакали свою боль. И о том, что, кажется, я начинаю привязываться. К этим девочкам. К этому дому. К этой жизни. К этому трёхголовому недоразумению, которое храпело у моих ног. «Осторожно, Оксана Александровна, — сказала я себе. — Так и сердце можно потерять». Но было уже поздно. Кажется, я его уже теряла.