Глава 7

Знаете, что самое паршивое в материнстве? Нет, не бессонные ночи — к ним привыкаешь. Не детские болезни — их лечишь. И даже не бесконечные «почему», от которых хочется биться головой об стену. Самое паршивое — это когда твоего ребёнка обижают. И ты ничего не можешь сделать. Хотя нет. Вру. Можешь. Ещё как можешь. После той ночи на полу детской что-то изменилось. Габриэла больше не смотрела на меня как на врага народа. Жизель перестала вздрагивать каждый раз, когда я входила в комнату. Мы не стали счастливой семьёй из рождественской открытки — до этого было как до Луны на четвереньках — но лёд треснул. Треснул — и потёк талой водой. Прошла неделя. Я продолжала принимать больных, Горыныч продолжал ворчать, дети продолжали... быть детьми. Габриэла даже начала выходить из комнаты без понуканий. Прогресс! А потом случилось то, что случилось. День начался как обычно — с очереди у крыльца и с ворчания Горыныча. — Опять эти крестьяне, — бубнила средняя голова, наблюдая из окна. — Опять будут жаловаться на животы и просить чудес. Как будто ты — святая, а не обычная... — Необычная, — поправила я, завязывая фартук. — Я необычная женщина. Ты сам говорил. — Я говорил «странная». Это разные вещи. — Джулиус важно отвернулся от моей улыбки. — Угу. Иди завтракать. — Я подтолкнула к нему миску, уже не сердясь. Он фыркнул, но послушался. Завтрак в исполнении Мари был так себе — каша, хлеб, что-то похожее на масло — но Горыныч не жаловался. После трёхсот лет на мышах любая еда казалась ему деликатесом. Я вышла на крыльцо, готовая к очередному раунду средневековой медицины. И замерла. В очереди стоял не только обычный сброд — бабки с «порчей», мужики с похмелья, матери с сопливыми детьми. Там был староста. Толстый, красномордый, с выражением лица человека, который пришёл устраивать скандал. — Ваша Светлость! — Он выступил вперёд, расталкивая остальных. — Требую справедливости! Требует он. Надо же. В мои времена за такой тон можно было и по морде получить — правда, не от врача, врачи у нас интеллигентные. Но очень хотелось. — Слушаю, — сказала я ровно. — Ваша дочь! — Он ткнул пальцем куда-то в сторону. — Эта... эта девка напугала моего сына до полусмерти! Девка? Он назвал мою... то есть Марианнину... то есть... Ладно. Он назвал Габриэлу девкой. — Подробнее, — процедила я сквозь зубы. — Мой Пьер — добрый мальчик, воспитанный, послушный! — Староста раздувался от праведного гнева, как жаба перед дождём. — А ваша... ваша дочь на него напала! Глаза светились красным! Шипела, как змея! Он до сих пор заикается! Глаза светились красным. Я вспомнила то, что знала Марианна — про драконью кровь, про древний род, про то, что дети Армана могут унаследовать... кое-что. — Где это произошло? — Я заставила себя дослушать его, прежде чем отвечать. — На рынке! При всём народе! — Староста обвёл рукой толпу, ища поддержки. — Все видели! Все скажут! Толпа молчала. Смотрела то на меня, то на старосту, то куда-то в сторону — туда, где я наконец заметила знакомую фигурку. Габриэла. Она стояла у угла дома, бледная как мел, с трясущимися руками. Рядом — Мари, которая пыталась её успокоить. Наши глаза встретились. В её взгляде было... что? Страх. Вина. И отчаянная надежда — на что? На то, что я её защищу? Или на то, что я её не выдам? — Подожди здесь, — бросила я старосте и пошла к дочери. Да. К дочери. Как-то само получилось. — Что случилось? — Я присела перед Габриэлой, заглядывая ей в лицо. — Только правду. Она молчала. Губы дрожали. — Габриэла. Я не буду злиться. Просто расскажи. — Я держала ладони открытыми, чтобы она не боялась подойти. — Он... — Её голос был еле слышен. — Он говорил... — Что говорил? — Я сдержала гнев, предназначенный совсем не ей. — Что папа — рогоносец. Что мама — истеричка, которая бросила мужа. Что братик умер, потому что мама согрешила с кем-то, и боги её наказали... Сукин сын. Нет, серьёзно. Этому Пьеру — сколько ему? Десять? Двенадцать? — кто-то вложил в голову эту мерзость. И я примерно догадывалась, откуда ветер дует. Августина. Её слухи докатились даже сюда, в эту глушь. — И что ты сделала? — Мне пришлось говорить медленнее, чем хотелось. Габриэла сглотнула. — Я... я разозлилась. Очень сильно. И потом... — Она посмотрела на свои руки. — Потом стало горячо. Внутри. Как будто огонь. И глаза... я не специально! Честно! Оно само! Драконья кровь. Пробуждается в моменты сильных эмоций. Классика жанра — если верить фэнтезийным книжкам, которые я в прошлой жизни презирала, а теперь, видимо, в одной из них живу. — Ты его ударила? — Я тревожно оглядела её пальцы. — Нет! Только... только посмотрела. И он заплакал. — Габриэла испуганно замотала головой. Посмотрела. С красными светящимися глазами. На мальчишку, который оскорблял её семью. Знаете что? Молодец. — Подожди здесь, — сказала я и выпрямилась. Пора было разбираться со старостой. Он всё ещё стоял у крыльца, багровый от возмущения, в окружении любопытной толпы. При моём появлении замолчал на полуслове — видимо, рассказывал очередную версию «нападения». — Значит так, — начала я тем голосом, которым в прошлой жизни разговаривала с особо наглыми пациентами. — Ваш сын оскорбил мою дочь. Публично. При свидетелях. Оскорбил её отца, мать и память о погибшем брате. — Но... — Староста попытался вставить возражение и осёкся. — Я не закончила. — Голос стал ещё холоднее. — Он назвал герцога де Сент-Клер рогоносцем. Это, между прочим, оскорбление дворянской чести, за которое в этом королевстве полагается... что там полагается, Мари? Мари пискнула: — К-каторга, Ваша Светлость. Или порка. Для простолюдинов. — Вот. Каторга или порка. — Я улыбнулась старосте — той улыбкой, от которой в поликлинике пациенты начинали нервно оглядываться на дверь. — Так что радуйтесь, что моя дочь только посмотрела на вашего сына. Могла бы и укусить. Староста побледнел. Потом побагровел. Потом снова побледнел — его лицо меняло цвета, как светофор в час пик. — Вы... вы угрожаете?! — Он отступил, и возмущение стало похоже на страх. — Я констатирую факты. — Я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ваш сын распространял грязные сплетни о моей семье. Откуда он их взял — вопрос интересный. Может, от вас? Может, вы тоже считаете, что герцог — рогоносец, а я — истеричка? — Н-нет! Конечно, нет! Я бы никогда... — Староста уже не смотрел мне в глаза. — Тогда советую провести воспитательную беседу со своим отпрыском. — Я развернулась к толпе. — И это касается всех. Слухи о моей семье — это оскорбление рода Сент-Клер. Алых Драконов, если кто забыл. — Я выдержала паузу. — Вопросы есть? Вопросов не было. Староста что-то промямлил и ретировался так быстро, что только пятки сверкали. Толпа рассосалась следом — видимо, сегодняшние болячки резко перестали казаться такими уж срочными. Я осталась одна на крыльце. Ну, почти одна. — Мама? Габриэла стояла за моей спиной. Глаза — огромные. Губы — всё ещё дрожат. Но на лице — что-то новое. Удивление. И... надежда? — Ты... ты защитила меня? — Габриэла произнесла это так, будто боялась ошибиться. — Ты моя дочь, — сказала я просто. — Конечно, защитила. Пауза. — Но раньше... раньше ты никогда так не делала. Когда другие дети дразнились, ты говорила «не обращай внимания» и «будь выше этого». — Она с трудом выдержала мой взгляд. Ну да. Потому что Марианна была мягкой, нежной, воспитанной герцогиней, которая считала, что аристократы не опускаются до скандалов с чернью. А я — семидесятипятилетняя русская бабка, которая за полвека в медицине научилась одной простой истине: если не защитишь себя сам — никто не защитит. — Я изменилась, — сказала я. — Помнишь? Габриэла смотрела на меня ещё секунду. Две. Три. А потом — бросилась обниматься. Сама потянулась ко мне. Прогресс! — Спасибо, — прошептала она мне в плечо. — Спасибо, мама. И знаете что? От этого «мама» в груди стало тепло. Даже слишком тепло. Подозрительно тепло. «Осторожно, Оксана Александровна», — напомнила я себе. Но было уже поздно. Вечером я обнаружила Жизель в подвале. Не одну — с Горынычем. Они сидели в углу, освещённые огарком свечи, и о чём-то шептались. Я замерла на лестнице, не желая прерывать. — ...а однажды, ещё до рождения братика, папа улетел искать маму, — рассказывала Жизель, прижимая к себе плюшевого медведя. — Он был очень красивый, когда летел. Весь красный, с золотыми крыльями. — Красный — это хороший цвет, — согласилась средняя голова Горыныча. — Цвет огня. Цвет силы. — А ты умеешь летать, Юлик? — Жизель заглянула ему под крыло с доверчивым любопытством. Молчание. Потом — неловкое покашливание. — Раньше умел, — признал Джулиус. — Когда был... сильнее. Недалеко, но летал. — А сейчас? — Она осторожно коснулась края крыла. — Сейчас... крылья маловаты. — Джулиус произнёс это с досадой. Он расправил крылья — действительно крошечные, похожие на недоразвитые закрылки. Жизель серьёзно их осмотрела. — Может, они вырастут? — предположила она. — Мне нянюшка говорила, что я тоже вырасту. Что сейчас я маленькая, а потом стану большая, как мама. — М-может, — неуверенно отозвалась левая голова — Бранинг. — М-мы ведь тоже когда-то были м-маленькими... — А потом перестали расти, — мрачно закончила средняя. — Почему? — Жизель замерла, почувствовав, что спросила о больном. Пауза. Долгая, тяжёлая. — Потому что нас не кормили, — сказал Джулиус наконец. — Не любили. Не хотели, чтобы мы были. Жизель нахмурилась — так серьёзно, как умеют только шестилетние дети. — Это неправильно, — заявила она. — Всех нужно любить. И кормить. Даже если они маленькие и с тремя головами. Горыныч молчал. Все три головы смотрели на эту крошку с выражением, которое я бы назвала... растерянностью? — Ты странная человеческая особь, — сказала средняя голова наконец. — Я не странная. Я — Жизель! — Это одно и то же. — В его ворчании уже пряталась улыбка. — Неправда! — Она надулась. — Странные — это те, кто не любит драконов. А я люблю. Значит, я нормальная. Логика, конечно, железобетонная. Но попробуй поспорь с шестилетним ребёнком. Горыныч, видимо, тоже это понял. Он вздохнул — всеми тремя носами — и неловко придвинулся ближе к Жизель. — Ладно, — буркнул Джулиус. — Ты — нормальная. Я — странный. Договорились. — Договорились! — Она просияла и обняла его — прямо так, с тремя головами и всеми когтями. — Ты мой друг, Юлик. Самый лучший. И тут я увидела нечто невероятное. Правая голова — Валиус, тот самый пироманьяк, который обычно мечтал только о поджогах — тихо прошептала: — Друг... У меня никогда не было друга. — Теперь есть, — серьёзно ответила Жизель. — И я тебя никогда не брошу. Обещаю. Я тихо поднялась по лестнице, не желая нарушать этот момент. На душе было... странно. Тепло и больно одновременно. Эта девочка — шестилетний ребёнок, потерявший брата, с отцом-алкоголиком и матерью, которая вдруг стала кем-то другим — умудрялась дарить любовь существу, которое триста лет никто не любил. Может, не всё так плохо с этим миром. Может, в нём ещё остались чудеса. Письмо от Армана пришло на следующий день. Гонец был другой — не тот молоденький парнишка, что привозил послание от свекрови. Этот был старше, солиднее, в ливрее с гербом Сент-Клеров. И свиток, который он протянул, был запечатан личной печатью герцога. Я взяла письмо, отпустила гонца и долго стояла, глядя на красный воск с отпечатком дракона. Письмо от мужа. От человека, который убил нашего ребёнка. Который сломал нашу семью. Который сейчас, судя по всему, пил и страдал. Открывать? Я сломала печать и развернула свиток. «Марианна, моя дорогая, любимая Марианна...» Почерк был кривой, неровный — писал явно пьяным. Буквы плясали по бумаге, некоторые слова были зачёркнуты, некоторые — размыты (слёзы? вино?). «Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения. Знаю, что разрушил всё. Но умоляю — дай мне шанс. Один шанс. Я изменюсь, клянусь! Я брошу пить, я...» Я перестала читать. Потому что знала этот текст наизусть. Не этот конкретный — но такой же. Слово в слово, интонация в интонацию. Витенька. Мой бывший муж. Больше тридцати лет назад он писал мне точно такие же письма. «Дай шанс». «Я изменюсь». «Я порву с ней». Он не изменился. Не бросил. Ушёл к той самой женщине, ради которой предал меня, и прожил с ней двадцать лет. Я смотрела на письмо Армана — на эти пьяные каракули, на эти жалкие мольбы — и чувствовала... Ничего. Пустоту. Усталость. Отвращение. И ни капли жалости. — Что там? — Горыныч просочился в комнату и вытянул все три шеи, пытаясь заглянуть в письмо. — От мужа? Что пишет? Я сложила свиток. Подошла к камину. И бросила его в огонь. — Ничего важного, — сказала я, глядя, как бумага корчится и чернеет. — Ты даже не дочитала! — Джулиус растерянно потянулся к камину. — А зачем? — Я повернулась к нему. — Там могла быть полезная информация? Секретные данные? План по захвату мира? — Н-ну... — Бранинг замялся. — М-может, он хотел извиниться... — Извиниться можно один раз. Всё остальное — просто слова. — Ты жестокая, — сказал Джулиус. Но в его голосе не было осуждения. Скорее — уважение. — Я реалистка. — Я села в кресло и прикрыла глаза. — Он не изменится, Горыныч. Такие, как он, не меняются. Они плачут, обещают, клянутся — а потом всё повторяется. Я это уже проходила. — В той другой жизни? Во сне? — Он спросил осторожно, следя за моим лицом. Я открыла глаза. Он смотрел на меня — все шесть глаз, жёлтых и внимательных. — Да, — сказала я. — Во сне. Он не поверил. Я видела это по его морде — по всем трём мордам. Но спорить не стал. — Ладно, — буркнул он. — Твоё дело. Но если он приедет сюда лично — не говори, что я не предупреждал. — Не приедет. — Я сказала это слишком быстро. — Откуда ты знаешь? — Джулиус недоверчиво сощурился. — Потому что для этого нужна смелость. А у него её нет. — Слова отозвались горечью. Горыныч хмыкнул и ушёл. А я осталась сидеть у камина, глядя на угасающие угли. Письмо догорело. От него осталась только горстка пепла — чёрного, невесомого. Как от моей прошлой жизни. Как от любви Марианны к Арману. Как от всего, что когда-то было — и чего больше нет. Ночью Жизель снова пришла ко мне. Не одна — с Горынычем, как обычно. И с Габриэлой, что было уже новостью. — Мама, — Жизель потёрла глаза, — мне приснился братик. Он сказал, что у него всё хорошо. Я откинула одеяло. — Иди сюда. Они забрались в кровать — обе девочки, прижимаясь ко мне с двух сторон. Горыныч устроился в ногах, ворча что-то про «недостойное обращение с древним существом». — Мама, — Габриэла уткнулась носом в моё плечо, — а папа нам напишет? Я помолчала. — Может быть. — Я прижала дочь ближе, не зная, чем утешить. — А ты ответишь? — В её вопросе слышалась осторожная надежда. — Посмотрим. — Я не решилась обещать ей ответ за нас обоих. Она подняла голову и посмотрела на меня — серьёзно, по-взрослому. — Ты его не простишь, да? — Это был не вопрос. Утверждение. — Не знаю, — честно сказала я. — Сейчас — нет. Потом... кто знает? — Я тоже его не простила, — прошептала она. — Но мне его жалко. Это плохо? — Нет. — Я погладила её по волосам. — Это нормально. Можно злиться на человека и жалеть его одновременно. — А любить? — Габриэла почти не дышала, ожидая ответа. Вопрос на миллион. Вопрос, на который у меня не было ответа. — Любовь... — Я вздохнула. — Любовь — это сложно. Она не исчезает по команде. Но она может измениться. Стать другой. — Какой? — Она смотрела на меня с тревожным любопытством. — Не знаю. Увидим. — Я погладила её по щеке. Габриэла кивнула и снова уткнулась в моё плечо. Жизель уже спала — посапывала тихо, как котёнок. Горыныч тоже притих, только иногда вздрагивал во сне. А я лежала в темноте и думала о том, как странно всё сложилось. Почти месяц назад я летела на Канары. Пить сангрию и загорать. А теперь — лежу в средневековом поместье, в обнимку с двумя чужими детьми и трёхголовым драконом. И это... это почему-то чувствуется правильным. Как будто я всю жизнь шла к этому моменту. Через потерю ребёнка, через предательство мужа, через тридцать шесть лет одиночества — к этой кровати, к этим девочкам, к этому дому. К этой семье. «Ты сентиментальная дура, Оксана Александровна», — сказала я себе. Но на душе было тепло. Впервые за очень, очень долгое время.