Глава 8

Потом прошёл ещё месяц. Целый месяц относительного покоя. Я уже начала думать, что жизнь налаживается. Что можно выдохнуть, расслабить булки и наслаждаться этим средневековым безобразием в относительном комфорте. Дура. Старая, наивная дура. День начался подозрительно хорошо. Солнце светило, птички пели, Горыныч не ворчал — последнее должно было меня насторожить, но я списала на хорошее настроение. Мало ли, может, ему приснился пожар. За поздним завтраком Жизель болтала про бабочку, которую видела во сне. Габриэла не спустилась; я решила, что она обиделась или засиделась с книгой, и попросила Мари позвать её. Почему я сама не поднялась сразу? Этот вопрос потом бил больнее любого упрёка. Зря. — Мама, — Жизель дёрнула меня за рукав, когда я мыла руки после завтрака, — а Габи сказала, что уходит. — Куда? — рассеянно спросила я. — Не знаю. Она собирала сумку и говорила сама с собой. Что-то про честь и про папу. Я замерла. — Когда? — Холод уже поднимался от живота к горлу. — Утром. Рано-рано. Я ещё спала почти. Утром. Рано. Сейчас — почти полдень. Я рванула наверх так, что юбки взвились парусом. Влетела в детскую — пусто. Шкаф открыт, часть вещей исчезла. На кровати — записка. «Мама, я ушла защитить честь нашей семьи. Не волнуйся. Вернусь героем. Габриэла». Защитить. Честь. Семьи. Десятилетняя девочка ушла защищать честь семьи. Одна. В лес. В разгар зимы. — ГОРЫНЫЧ!!! — Мой вопль, наверное, слышали в соседнем королевстве. Он материализовался мгновенно — вбежал в комнату, хлопая своими недоразвитыми крылышками. — Что?! Пожар?! Наконец-то пожар?! — Валиус аж светился от предвкушения. — Габриэла сбежала! — Я услышала, как сорвался собственный голос. Все три головы синхронно вытянулись. — Куда?! — Даже Джулиус растерял всё своё достоинство. — Откуда я знаю?! — Я швырнула ему записку. — «Защитить честь семьи»! Что это вообще значит?! Джулиус пробежал глазами по бумаге. Потом ещё раз. Потом его морда приобрела выражение, которое я бы описала как «о нет». — Храм, — сказал он. — Какой храм?! — Я шагнула к нему слишком резко. — Древний храм Пробуждения. В лесу, за холмами. — Он нервно переступил с лапы на лапу. — Она спрашивала меня о нём. Неделю назад. Я думал — просто любопытство... — И ты ей рассказал?! — Я злилась на него, потому что иначе пришлось бы испугаться ещё сильнее. — Она настойчиво спрашивала! — Джулиус попятился. — И потом, я не думал, что она реально туда попрётся! Это же ребёнок! — Ребёнок с драконьей кровью, который решил стать героем! — Я схватилась за голову. — Что это за храм? Зачем ей туда? Горыныч замялся. — Там... по легендам... драконы обретают силу. Проходят пробуждение. Становятся настоящими. — Настоящими? — У меня пересохло во рту. — Способными обращаться. Дышать огнём. Летать. — Джулиус отвечал торопливо, избегая моего взгляда. Габриэла. Десятилетняя девочка. Пошла в древний храм, чтобы стать драконом и защитить семью. Господи боже мой. — Далеко этот храм? — Я уже искала глазами плащ. — Полдня пешком. Но дорога опасная — обрывы, овраги, волки... — Волки?! — Слово будто ударило меня под рёбра. — Ну, зимой они голодные... — Джулиус виновато втянул голову. Я не дослушала. Рванула вниз, крича на ходу: — Мари! Седлай лошадь! Любую! Быстро! Лошадь мне не дали. То есть дали, но толку от неё было как от козла молока — я не умела ездить верхом. Марианна умела, но её навыки почему-то не передались мне вместе с телом. Видимо, мышечная память — это отдельная опция, которую я не заказывала. — Ваша Светлость, вы упадёте! — причитала Мари, глядя, как я пытаюсь влезть в седло. — Не упаду! — Я почти не слышала Мари от страха за дочь. Упала. Дважды. — Это бесполезно, — констатировал Горыныч, наблюдая за моими попытками. — Ты сломаешь себе шею раньше, чем доедешь до леса. — А что ты предлагаешь?! Идти пешком?! — От беспомощности хотелось ударить кулаком в стену. — Нет. — Он помолчал. — Я предлагаю послать за помощью. — За какой помощью?! До ближайшего города — день пути! — Не до города. — Джулиус посмотрел на меня своими жёлтыми глазами. — До замка. До замка. До Армана. — Нет, — отрезала я. — Он — её отец. — Он — пьяница, который... — Он — дракон. — Джулиус перебил меня, что случалось крайне редко. — Единственный дракон поблизости, который может долететь до храма за час. Который знает эти леса. Который... — он вздохнул, — который, несмотря на всё, любит свою дочь. Я смотрела на него. На это трёхголовое недоразумение, которое вдруг заговорило как мудрец. — Ты его защищаешь? — Я произнесла это зло и тут же пожалела. — Я защищаю ребёнка. — Джулиус выдержал мой взгляд. — Твою дочь. Которая сейчас одна в лесу, замерзает, и, возможно, уже нашла неприятности. Гордость — это прекрасно. Но не ценой детской жизни. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он был прав. Этот маленький ящер с тремя головами и одним мозгом был абсолютно, категорически, стопроцентно прав. — Мари! — Я повернулась к горничной. — Проси коня у старосты. Пусть самый быстрый всадник едет в замок: дочь герцога в опасности, искать у Храма Пробуждения. И собери тех, кто знает лес, — пусть идут по её следу. Скажи, я заплачу. Из деревни отправились и гонец, и поисковая группа. Мне пришлось остаться с Жизель: идти с людьми пешком значило только задерживать их. От этого разумного решения хотелось выть. Это было самое страшное — ждать. Сидеть в доме, смотреть в окно и представлять, что может случиться с десятилетней девочкой в зимнем лесу. Жизель плакала. Тихо, беззвучно, прижимая к себе плюшевого медведя. Я сидела рядом, обнимая её, и чувствовала себя абсолютно, катастрофически бесполезной. Горыныч метался по комнате, как тигр в клетке. — Надо было мне полететь, — бормотал Джулиус. — Мои крылья маленькие, но я бы смог... — Ты бы грохнулся через сто метров, — мрачно отозвался Бранинг. — И т-толку от тебя т-там... — Я мог бы хотя бы найти её! Указать дорогу! — Джулиус метнулся к окну и остановился. — Огонь, — мечтательно вздохнул Валиус, глядя в камин. — Если бы я мог дышать огнём, я бы сжёг весь лес и нашёл её... — Это ХУДШАЯ идея, которую я слышал за триста лет! — Даже Бранинг забыл заикаться от возмущения. Они продолжали спорить, а я сидела и смотрела в окно. Солнце клонилось к закату. Скоро стемнеет. А Габриэла всё ещё где-то там — одна, замёрзшая, напуганная. Если с ней что-то случится... Если я её потеряю... «Она не твоя дочь», — напомнил внутренний голос. Заткнись, — ответила я ему. — Моя. Теперь — моя. Он прилетел на закате. Сначала я услышала звук — низкий гул, от которого задрожали стёкла в окнах. Потом увидела тень — огромную, закрывшую полнеба. И наконец — его. Дракон опустился во двор, подняв тучу снега. Алый, с золотыми глазами, с крыльями размахом метров в тридцать. Он был... красив. Жутко, невозможно, первобытно красив. А потом он начал меняться. Чешуя втянулась под кожу. Крылья сложились и исчезли. Огромное тело сжалось, уменьшилось, приняло человеческую форму. Арман стоял посреди двора — растрёпанный, бледный, с безумными глазами. На нём были те же рубашка и плащ, с которыми он обратился: родовая магия возвращала одежду вместе с человеческим обликом. Память Марианны приняла это как привычное, а моя ещё споткнулась о невозможное. — Где она?! — Он бросился ко мне. — Где Габриэла?! — В лесу. Храм Пробуждения. — Мне пришлось сглотнуть, чтобы выговорить название. Он выругался — коротко, зло, такими словами, которых я не ожидала от герцога. — Я знаю это место. Лечу. — В его голосе не осталось ничего, кроме решимости. — Подожди! — Я схватила воздух, не успев удержать его за рукав. Он уже начал меняться обратно — кожа пошла трещинами, сквозь которые проступала чешуя. — Чего ждать?! Она там одна! — Он рванул головой, уже не в силах стоять спокойно. — Возьми меня с собой! — Я почувствовала, как дрожат колени, и всё равно шагнула вперёд. Он замер на полпревращении. Уставился на меня — один глаз ещё человеческий, второй уже драконий, с вертикальным зрачком. — Что? — Арман смотрел на меня с недоверием. — Возьми меня. Я должна быть там. — Теперь я говорила тише, но отступать не собиралась. — Ты не сможешь... — Он осёкся, увидев моё лицо. — Смогу. — Я шагнула к нему. — Это моя дочь. Наша дочь. Я должна быть рядом. Он смотрел на меня — долго, пристально. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. — Ладно, — сказал он наконец. — Держись крепко. Превращение завершилось. Передо мной снова стоял дракон — алый, золотоглазый, невозможный. Он опустился ниже, подставляя спину. — Залезай. — Даже в драконьем голосе слышалось нетерпение. Я залезла. Вцепилась в чешую, как утопающий в спасательный круг. — Жизель! — крикнула я. — Оставайся с Мари и Горынычем! — Мама!!! — Мы вернём Габриэлу! Обещаю! — Я попыталась улыбнуться Жизель, хотя самой было страшно. Дракон взмыл в небо. Земля ухнула вниз, и мой желудок остался где-то там, во дворе, вместе с остатками завтрака. Летать на драконе — это не то, что показывают в фильмах. В фильмах героини сидят на драконьей спине с развевающимися волосами, красиво смотрят вдаль и ведут философские беседы. В реальности — ты вцепляешься в чешую до побелевших костяшек, глотаешь ветер вперемешку со снегом, и молишься всем известным богам, чтобы не свалиться. Арман летел быстро — так быстро, что деревья внизу сливались в одну зелёно-белую полосу. Холод пробирал до костей, несмотря на плащ. Руки онемели уже через пять минут. Но я держалась. Потому что там, впереди, была моя дочь. Храм показался внезапно — вынырнул из-за холма, как призрак из тумана. Древние руины, занесённые снегом. Каменные колонны, покрытые мхом и льдом. И — маленькая фигурка у входа. Габриэла. Она сидела на ступенях, обхватив себя руками, и тряслась от холода. Её плащ был разорван, на лице — царапины. Арман рухнул вниз, как сокол на добычу. Приземлился так резко, что я чуть не слетела с его спины. Превращение. Человеческая форма. Бег к дочери. — Габриэла!!! Она подняла голову. Увидела его — и её лицо... Я видела много выражений на детских лицах. Страх. Радость. Обиду. Но такое — такую смесь облегчения, вины и отчаянной надежды — видела впервые. — Папа?.. Он упал перед ней на колени. Схватил за плечи, ощупывая, проверяя. — Ты цела? Что болит? Почему ты здесь?! — Его руки дрожали, пока он осматривал дочь. — Я... я хотела... — Она всхлипнула. — Хотела стать настоящим драконом. Чтобы защитить семью. Чтобы никто больше не говорил плохое про нас... — Дурочка. — Его голос сорвался. — Маленькая дурочка. Ты могла погибнуть! — Но я должна была... — Габриэла пыталась оправдаться сквозь слёзы. — Ничего ты не должна! — Он обнял её — крепко, отчаянно. — Ты — ребёнок. Моя дочь. Моя задача — защищать тебя. Не наоборот. Я стояла в стороне и смотрела на них. На отца, который обнимал дочь так, будто боялся, что она исчезнет. На девочку, которая плакала у него на груди, бормоча что-то про храм, про силу, про то, что хотела быть храброй. И чувствовала что-то странное. Не злость. Не ревность. Что-то другое. Понимание? — Она замёрзла, — сказала я, подходя ближе. — Нужно в тепло. Арман поднял голову. Посмотрел на меня — и в его глазах было столько всего, что я не смогла прочитать. — Спасибо, — сказал он. — Что позвала меня. — Не за что. — Я отвела взгляд от его мокрых глаз. Он снял свой плащ — тёплый, на меху — и закутал Габриэлу. — Летим домой. — Арман поднял дочь бережно, будто она была стеклянной. Обратный путь занял меньше времени — или мне так показалось. Габриэла сидела у Армана на спине, прижимаясь к его шее. Я сидела позади, придерживая её, чтобы не упала. Странная картина, если подумать. Жена-ненавистница, муж-изменщик и их общая дочь — летят на драконе над зимним лесом. Жизнь — та ещё юмористка. Когда мы приземлились во дворе поместья, нас встретила целая делегация. Жизель бросилась к сестре с воплем. Мари причитала что-то про горячую ванну. Горыныч... Горыныч стоял в стороне и смотрел на Армана с выражением, которое я не сразу расшифровала. Уважение. И удивление. — Ты прилетел, — сказал Джулиус. — Это моя дочь. — Арман уже вернулся в человеческую форму и держал Габриэлу на руках. — Конечно, прилетел. — Но ты же... — Джулиус осёкся. — Пил? Да. Но некоторые вещи важнее бутылки. Он понёс Габриэлу в дом. Я осталась снаружи, не зная, что делать. Горыныч подошёл ближе. — Удивлена? — спросил он тихо. — Немного. — Я всё ещё чувствовала дрожь после полёта. — Он не совсем пропащий. — Джулиус смотрел вслед Арману. — Я это чувствую. Где-то там, глубоко внутри, ещё остался тот человек, за которого Марианна выходила замуж. — Это не оправдывает... — Привычная злость прозвучала слабее, чем я ожидала. — Не оправдывает, — согласился он. — Но объясняет. Почему ты его не прогнала. Почему позволила прилететь. Я молчала. — Иди в дом, — сказал Горыныч. — Твоя дочь ждёт. Моя дочь. Он сказал — моя дочь. И я пошла. Габриэлу отогрели, накормили и уложили в кровать. Она уснула почти мгновенно — измотанная, но счастливая. Жизель уснула рядом, не выпуская руку сестры. Арман сидел у камина в гостиной. Я стояла у двери, не решаясь войти. — Можешь зайти, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не кусаюсь. — В человеческой форме — возможно. Он хмыкнул. Почти усмехнулся. Я вошла. Села в кресло напротив — достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Спасибо, — сказал он снова. — За то, что позвала. За то, что полетела со мной. — Это моя дочь тоже. — Я устроилась в кресле жёстко, не позволяя себе расслабиться. — Да. — Он посмотрел на меня. — Она рассказала, знаешь. Пока ты готовила ей постель. Как ты защитила её от старосты. Как сказала, что она — твоя дочь. Последнее он произнёс без обиды. Просто констатировал факт. — Я не хотела читать твои оправдания. — Я посмотрела на огонь, не на него. — Это были не оправдания. — Он отвернулся к огню. — Это была... мольба. Жалкая, пьяная мольба человека, который всё потерял. — И что ты потерял? — Мне хотелось услышать ответ, и это раздражало. — Тебя. — Просто, без драмы. — Детей. Себя. Два месяца я не мог обратиться в дракона — знаешь, что это значит для нас? Это как потерять руку. Или глаз. Часть себя, без которой ты — не ты. Я молчала. — Сегодня — первый раз за два месяца, — продолжил он. — Когда пришла весть о Габриэле... я не думал. Просто обратился. И полетел. — Страх за ребёнка творит чудеса. — Я постаралась скрыть волнение за сухостью. — Не страх. — Он повернулся ко мне. — Цель. У меня появилась цель. Что-то, ради чего стоит быть сильным. Мы смотрели друг на друга. В камине трещали дрова. За окном темнело. — Я не прощу тебя, — сказала я наконец. — Я знаю. — Он опустил глаза. — И не буду притворяться, что ничего не было. — Я удержала паузу, хотя хотелось отвернуться. — Я не прошу. — Арман выговорил это тихо, с заметным усилием. — Тогда чего ты просишь? — Я посмотрела на него, уже без прежней резкости. Он помолчал. — Позволь мне быть рядом с детьми. Не с тобой — я понимаю, это невозможно. Но с ними. Позволь мне быть отцом. Отцом. Не мужем. Не любовником. Просто — отцом. — Приезжай когда хочешь, — сказала я. — Но трезвым. И если я узнаю, что ты снова... — Не узнаешь. — Он встал. — Я больше не пью. — С каких пор? — Скепсис не позволил мне улыбнуться. — С сегодняшнего утра. — Он криво усмехнулся. — Когда днём получил твоё послание — уже был трезв. Впервые за два месяца. Как будто... как будто что-то щёлкнуло внутри. Может, и так. А может — очередное враньё. Но сегодня он прилетел. Трезвый. Спас дочь. Вёл себя как человек, а не как жалкое подобие. Может, это что-то значит. А может — нет. Время покажет. — Оставайся на ночь, — сказала я, вставая. — Уже темно. Утром улетишь. — Где мне... — Гостевая комната. Мари покажет. — Я указала на дверь, решительно заканчивая разговор. Я пошла к двери. Остановилась на пороге. — Арман. — Да? — Он обернулся слишком быстро. — Сегодня ты был хорошим отцом. Постарайся запомнить это чувство. — Мне стоило труда сказать это без колкости. И вышла, не дожидаясь ответа. Ночью я не спала. Лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о том, как странно всё сложилось. Утром — паника, страх, отчаяние. Вечером — облегчение, странный разговор, хрупкое перемирие. Арман спал где-то в гостевой комнате. Дети — в детской, обнявшись. Горыныч — у камина, как обычно. А я — между всеми ними. Как связующее звено. Как центр этого безумного мира. «Что ты делаешь, Оксана Александровна?» — спросила я себя. Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Дверь тихо скрипнула. — Мама? Габриэла. В ночной рубашке, босиком, с растрёпанными волосами. — Почему не спишь? — Я приподнялась на подушке, встревоженная её видом. — Не могу. — Она подошла ближе. — Можно к тебе? Я откинула одеяло. Она забралась в кровать, прижалась ко мне боком. — Мама, прости меня. За то, что убежала. Я была дура. — Ты очень нас напугала, — сказала я, удерживая её рядом. — Но ты здесь. А о том, как просить помощи, мы поговорим утром. Защищать семью в одиночку — не твоя обязанность. Она тихо засмеялась. — Папа красивый, когда летает. Правда? — Правда. — Я улыбнулась, вспоминая полёт сквозь снег. — Ты его ещё любишь? — Она спросила с той осторожностью, которой дети учатся слишком рано. Вопрос на миллион. — Не знаю, — честно ответила я. — Но сегодня он мне понравился больше, чем раньше. — Это хорошо? — Габриэла прижалась ко мне теснее. — Посмотрим. — Я поцеловала её в макушку. Она помолчала. — Мама, а мы будем семьёй? Снова? — Голос её был почти не слышен. Я обняла её крепче. — Мы уже семья, солнышко. Просто... другая. Не такая, как раньше. Но семья. Она кивнула и закрыла глаза. Через минуту — заснула. А я лежала, обнимая эту девочку, которая сегодня чуть не погибла, пытаясь защитить семью. И думала о том, что, может быть, всё не так плохо. Может быть, из этого хаоса ещё можно построить что-то настоящее. Что-то своё.