Глава 9

Знаете, что такое ложная надежда? Это когда ты думаешь, что худшее позади. Что муж-изменщик одумался, дочь-беглянка вернулась, и жизнь наконец-то катится по нормальной колее. А потом приезжает свекровь — и ты понимаешь, что колея эта ведёт прямиком в ад. После той ночи, когда Арман спас Габриэлу, прошло две недели. Он улетел утром, как и обещал, — трезвый, тихий, с каким-то новым выражением в глазах. Я смотрела ему вслед и почти — почти! — поверила, что всё наладится. Дура. Старая, наивная, неисправимая дура. Элеонора приехала без предупреждения. Её карета вкатилась во двор поместья, как предвестник апокалипсиса — чёрная, с гербом Сент-Клеров, запряжённая четвёркой вороных. Я выглянула в окно и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Свекровь никогда не приезжала просто так. Свекровь приезжала только с плохими новостями. — Горыныч, — позвала я, — спрячься. — С какой стати? — возмутился Джулиус. — Я — советник герцогини! Я имею право... — Ты имеешь право сидеть тихо и не отсвечивать. Это вдовствующая герцогиня де Сент-Клер. Она и живых-то людей еле терпит, а уж трёхголовых драконов... — Я не трёхголовый дракон! Я — Джулиус Бранинг Валиус... — Великолепный, да-да. Под кровать. Живо. — Я торопливо указала на дверь, уже жалея о своей резкости. Он фыркнул, но послушался. Иногда инстинкт самосохранения побеждает даже драконью гордость. Элеонора выглядела так, будто постарела на десять лет за две недели. Седые волосы, обычно убранные в безупречную причёску, выбивались прядями. Под глазами — тени, которых я раньше не замечала. Спина всё ещё прямая, как палка, но плечи... Плечи у неё были опущены. У железной леди де Сент-Клер были опущены плечи. Это пугало больше, чем любые слова. — Травяного отвара? — предложила я, когда мы уселись в гостиной. — Чего покрепче, если есть. — Элеонора говорила с усталостью, которой я ещё не слышала у неё. Покрепче. Свекровь просит выпивку в три часа дня. Да уж, новости будут хорошие. Мари принесла вино — местное, кислое, но лучшее, что у нас было. Элеонора выпила залпом, как воду. — Арман, — сказала она без предисловий. — Он совсем плох. — Плох? — Я нахмурилась. — Но когда он был здесь... — Когда он был здесь, у него была цель. — Элеонора поставила бокал на стол с такой силой, что я удивилась, как он не треснул. — А теперь — нет. Он вернулся в замок, продержался три дня трезвым, а потом... Она замолчала. — Что «потом»? — Я подалась вперёд, чувствуя тревогу. — Драконье вино. — Она произнесла название с отвращением. Я не поняла. Судя по её тону, должна была понять и ужаснуться, но... — Это что-то плохое? — Мне стало неловко от собственного непонимания. Элеонора посмотрела на меня так, будто я спросила, плохо ли прыгать с обрыва. — Драконье вино, — медленно, как для идиотки, произнесла она, — это яд. Для людей — смертельный. Для драконов — способ убить свою драконью сущность. — Убить?.. — Я невольно стиснула край кресла. — Заглушить внутренний огонь. — Её голос дрогнул. — Арман не обращался уже две недели. С тех пор, как вернулся от вас. Он пьёт это проклятое зелье каждый день, и его дракон... умирает. Я сидела и пыталась осознать услышанное. Арман убивает себя. Медленно, методично, по глотку за раз. Убивает ту часть себя, которая делала его — им. — Зачем? — вырвалось у меня. — Зачем он это делает? — Потому что не может жить с виной. — Элеонора налила себе ещё вина. Обычного, не драконьего. — Потому что каждый раз, когда обращается, вспоминает тот день. После того как вернулся из вашего поместья... — Она махнула рукой. — Он сказал, что не заслуживает быть драконом. Что дракон должен защищать семью, а он — предал. Красиво. Трагично. Романтично, чёрт побери. И абсолютно, категорически глупо. — Это не решение проблемы, — сказала я. — Это бегство. — Я знаю. — Элеонора потёрла виски. — Но он не слушает. Никого не слушает. Заперся в своих покоях, никого не принимает, только пьёт и пьёт... — А управление герцогством? — Рабочий вопрос помог мне удержаться от паники. — Совет рода взял на себя. — Её губы скривились. — Временно, как они говорят. Но мы обе знаем, что «временно» в политике означает «пока не захватим окончательно». Совет рода. Управляет герцогством вместо герцога. А герцог в это время медленно убивает себя драконьим вином. Классика. Просто классика. — И это ещё не всё, — добавила Элеонора тем тоном, каким врачи сообщают о терминальном диагнозе. — Что ещё? — Я уже не хотела слышать ответ. — Августина. — Элеонора сжала губы. Имя ударило, как пощёчина. Я думала, эта змея уползла зализывать раны после провала своего «визита соболезнования». Но нет. — Что она? — Я почувствовала, как вспыхнула злость. — Вернулась в столицу. — Элеонора допила вино. — И развернула там... деятельность. — Какую деятельность? — Я смотрела на свекровь, не решаясь её торопить. — Распускает слухи. — Свекровь встала и подошла к окну. — О тебе. О нас. О детях. Слухи. Ну конечно. Любимое оружие всех змей во все времена. — Какие слухи? — Голос звучал жёстче, чем я собиралась. Элеонора повернулась ко мне. В её глазах было что-то... страшное. — Что ты сошла с ума от горя. Что бросила мужа в трудный момент. Что настраиваешь детей против отца. — Она выдержала паузу. — Что ребёнок умер из-за тебя. Из-за твоего греха. — Какого греха?! — Возмущение заглушило осторожность. — Она намекает на измену. — Голос Элеоноры стал ледяным. — Что ты изменяла Арману, и боги наказали тебя, забрав ребёнка. Я. Изменяла. Арману. Мир на секунду поплыл перед глазами. — Это же бред, — выдавила я. — Полный бред! — Конечно, бред. Но при дворе любят бред. — Элеонора вернулась в кресло. — Особенно когда он исходит от красивой, богатой, влиятельной женщины, которая умеет плести интриги. — И ей верят?! — Я не смогла скрыть растерянности. — Некоторые — да. Те, кому выгодно. Те, кто завидует роду Сент-Клер. Те, кто хочет урвать кусок, когда герцогство ослабнет. Я закрыла глаза. Попыталась думать. Августина распускает слухи. Арман пьёт. Совет рода захватывает власть. А я сижу в этом медвежьем углу и понятия не имею, что происходит. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я. — Что я могу сделать? — Не знаю. — Элеонора впервые за весь разговор выглядела растерянной. — Я надеялась... может быть, ты придумаешь что-то. Ты изменилась, Марианна. Стала другой. Сильной. Может быть... Она не договорила. Но я поняла. Она надеялась, что новая Марианна — та, которая защищает детей, командует слугами и не боится старост — сможет сделать то, чего не смогла старая. Спасти семью. После отъезда Элеоноры я сидела у камина и смотрела на огонь. Горыныч выбрался из-под кровати и устроился рядом. — Я всё слышал, — сообщил Джулиус без тени раскаяния. — Конечно, слышал. У тебя три пары ушей. — Я постаралась улыбнуться и не смогла. — И все работают. — Он помолчал. — Дела плохи. — Спасибо, капитан Очевидность. — Насмешка вышла усталой. — Драконье вино — это серьёзно. — Джулиус не обратил внимания на сарказм. — Я видел, как от него умирают. Медленно, мучительно. Сначала гаснет огонь внутри. Потом — воля к жизни. Потом — всё остальное. Замечательно. Просто замечательно. — И что ты предлагаешь? — Я повернулась к нему, уже всерьёз ожидая помощи. — Ничего. — Он пожал плечами — всеми тремя головами. — Я маленький, бесполезный, триста лет сидел в подвале. Что я могу предложить? — Горыныч... — Но если бы я был на твоём месте, — продолжил он, будто не слышал, — я бы задумался вот о чём. Эта Августина — она не просто распускает слухи. Она готовит почву. — Для чего? — Меня насторожила его уверенность. — Для захвата. — Джулиус посмотрел на меня своими жёлтыми глазами. — Подумай. Арман пьёт и не управляет. Совет рода «временно» у власти. Ты — в изгнании, опозоренная слухами. Дети... Он замолчал. — Дети — что? — Дети — наследницы, через которых Августина может добраться до власти над герцогством. У меня похолодело внутри. — Она не посмеет... — Я услышала страх в собственном возражении. — Посмеет. — Джулиус говорил спокойно, почти буднично. — Если Арман умрёт — а он умрёт, если продолжит пить, — Габриэла станет герцогиней. Ей десять лет. Ей нужен опекун. И если к тому моменту ты будешь опозорена, лишена прав, объявлена сумасшедшей... — ...опекуном назначат кого-то другого. — От произнесённого вслух стало холоднее. — Совет может предложить короне близкую подругу семьи — если убедит её, что мать неспособна заботиться о наследницах. Титул Августине не достанется, но власть при малолетней герцогине — вполне. Августина. Опекун моих детей. С правом распоряжаться их жизнями, их наследством, их будущим. Над моим трупом. — Откуда ты всё это знаешь? — Я повернулась к Горынычу. — Про интриги, про захват власти? — Триста лет, — напомнил он. — Я жил в этом поместье, когда оно было обитаемым. Видел, как одна семья сменяет другую. Как плетутся заговоры. Как яд подсыпают в вино. — Он вздохнул. — История повторяется. Только лица меняются. — Ты думаешь, она отравит Армана? — Я не отводила взгляда от его глаз. — Я думаю, ей не придётся. — Джулиус мрачно хмыкнул. — Он сам себя отравит. Ей нужно просто подождать. Ждать. Пока мой муж — бывший муж, почти бывший, неважно — убьёт себя. А потом прибрать к рукам всё, что останется. — Мне нужна информация, — сказала я. — Обо всём. О ней, о её прошлом, о её планах. — Шпионаж? — Все три головы заинтересованно вытянулись. — Наконец-то что-то достойное моих талантов! — Ты? — Удивление на мгновение пересилило тревогу. — А кто ещё? — Джулиус приосанился. — Я маленький, незаметный, меня принимают за декоративное животное. Могу пробраться куда угодно, подслушать что угодно, запомнить тремя головами. — Это опасно. — Я коснулась его крыла, не желая отпускать. — Это интересно. — Он оскалился — улыбкой это назвать было сложно. — Триста лет скуки, и вот — настоящее дело. Не отбирай у меня эту радость. Я смотрела на него — на это трёхголовое недоразумение, которое вдруг превратилось в союзника. — Ладно, — сказала я. — Но осторожно. Если тебя поймают... — Меня не поймают. — Джулиус фыркнул. — Я — потомок Великого Валиуса. Мы не попадаемся. — А как же твоё «нас хотят убить, мы прятались триста лет»? — Я попыталась усмехнуться, но за него было страшно. — Это была стратегическая ретирада! — возмутился он. — Совершенно другое дело! Угу. Конечно. Стратегическая. — Когда ты сможешь начать? — Решение уже созрело, и от этого стало тревожнее. — Завтра. — Он уже строил планы — я видела по его морде. По всем трём. — Сначала — столица. Узнаю, что говорят при дворе. Потом — её особняк. Посмотрю, с кем встречается, что планирует. — А как ты доберёшься до столицы? Это два дня пути. — Я мысленно прикидывала расстояние и не находила утешения. — Полечу. — Джулиус упрямо расправил крылья. — Ты же говорил, что твои крылья... — Я оборвала себя, увидев его обиженный взгляд. — Я говорил, что они маленькие. Не что они не работают. — Он расправил крылья — действительно крошечные, но всё же крылья. — За эти недели я окреп. Медленно, низко, с отдыхом — но долечу. А на открытых дорогах пристроюсь к обозу. Это не гонка на спасение ребёнка. — Горыныч... — Джулиус. — Он поправил меня уже без злости. — Джулиус. — Я присела рядом с ним. — Спасибо. Он моргнул. Все шесть глаз — одновременно. — За что? — Все три головы растерянно замерли. — За то, что помогаешь. За то, что остался. За то, что... — Я не знала, как это сказать. — За то, что ты есть. Молчание. Долгое, неловкое. — Ты странная женщина, — сказал Джулиус наконец. — Благодаришь дракона за то, что он существует. — А ты странный дракон. Помогаешь человеку, которого знаешь чуть больше двух месяцев. — Почти два с половиной, — поправил Джулиус, неожиданно смутившись. — Почти два с половиной, — согласилась я, чувствуя, как много вместилось в этот срок. Мы смотрели друг на друга. Женщина и дракон. Два существа, которые не должны были встретиться, — и встретились. — Ладно, — буркнул он. — Хватит сантиментов. Мне нужно готовиться к путешествию. — Что тебе нужно? — Мне хотелось хоть чем-то облегчить ему путь. — Еда. Карта. И... — он замялся, — и попрощаться с маленькой человеческой особью. С Жизель. Конечно. — Она будет скучать. — Я посмотрела в сторону детской. — Я тоже. — Он сказал это так тихо, что я едва расслышала. — Не говори ей. — Не скажу. — Я пообещала это тихо, с трудом сдержав улыбку. Он кивнул и ушёл — вразвалочку, на своих коротких лапках. А я осталась сидеть у камина и думать. Августина плетёт интриги. Арман умирает. Дети в опасности. И только я — семидесятипятилетняя русская бабка в теле молодой герцогини — могу это остановить. «Ну что, Оксана Александровна, — сказала я себе. — Отдохнула? Теперь — работать». Горыныч улетел на рассвете. Жизель плакала, провожая его. Обнимала все три головы по очереди, заставляла обещать, что вернётся. — Конечно, вернусь, — бурчал Джулиус, неловко похлопывая её крылом. — Это просто... деловая поездка. Ненадолго. — А ты привезёшь мне подарок? — Привезу. — Джулиус осторожно высвободил шею из её объятий. — Какой? — Жизель шмыгнула носом, ухватившись за обещание. — Сюрприз. — Он подмигнул ей с напускной таинственностью. Она просияла и наконец отпустила его. Горыныч взмыл в небо — неуклюже, криво, как подбитая птица — и исчез за деревьями. — Он вернётся? — спросила Габриэла, стоя рядом со мной. — Вернётся. — Мне хотелось сказать это уверенно ради дочери. — Обещаешь? Я посмотрела на неё — на эту серьёзную девочку, которая слишком рано научилась не верить обещаниям. — Обещаю. И сама поверила в это — почти. Первое письмо от Горыныча пришло через три дня. Вернее, не письмо — записка, нацарапанная кривыми буквами (писать тремя головами, оказывается, неудобно). «Долетел. Столица воняет. Люди — идиоты. Начинаю работу. Подробности позже. Дж.» Краткость — сестра таланта. Особенно когда у тебя три головы и ни одной нормальной руки. Второе письмо пришло ещё через неделю. Это было уже серьёзнее. «Августина де Вуалон. Собрал информацию. Была замужем три раза. Все мужья умерли. Первый — упал с лошади (свидетелей нет). Второй — отравился грибами (повар исчез после похорон). Третий — сердечный приступ (лекарь получил крупную сумму и уехал). Наследовала состояние каждого. Сейчас — близкая подруга графа де Морне (виноградники, влияние при дворе). Встречается с ним регулярно. Судя по звукам из спальни — не только для бесед. Одновременно — навещает Армана. «Утешает». Привозит вино. ДРАКОНЬЕ вино. Она его травит. Методично. Регулярно. Он сам не покупает — она приносит как «подарок от сочувствующей». Продолжаю наблюдение. Дж.» Я прочитала это письмо трижды. Она его травит. Августина травит Армана. Не ждёт, пока он сам себя убьёт, — помогает. — Мама? — Габриэла заглянула в комнату. — Что случилось? Ты бледная. — Ничего. — Я убрала письмо. — Просто... новости. — Плохие? — Габриэла не сводила глаз с моего кармана. — Сложные. — Я выбрала это слово, потому что другого безопасного не нашлось. Она смотрела на меня своими взрослыми глазами. — Это про папу? — Она спросила тише. — Отчасти. — Я кивнула, чувствуя тяжесть её ожидания. — Он... — она сглотнула, — он умрёт? Вопрос, от которого внутри всё сжалось. — Нет, — сказала я. — Не умрёт. Я не позволю. И поняла, что говорю правду. Арман — изменщик, предатель, человек, который разрушил семью. Я его не простила. Возможно, не прощу никогда. Но он — отец моих детей. И я не позволю какой-то рыжей гадине его убить. — Мне нужно кое-что сделать, — сказала я Габриэле. — Присмотри за сестрой. — Что ты собираешься делать? — Габриэла нахмурилась, уже встревоженная за меня. — Спасать твоего отца. — Я криво усмехнулась. — Хотя он этого не заслуживает. Она молчала секунду. Потом кивнула. — Удачи, мама. — Она сказала это почти по-взрослому, но руки выдали страх. Мама. Она назвала меня мамой — без вопроса, без сомнения. — Спасибо, солнышко. — Я крепко обняла её на прощание. Я вышла из комнаты, уже составляя план. Августина хочет войны? Она её получит. Только не знает ещё, с кем связалась.