Глава 12

Теперь Санаду завладевает совсем другая магия. Отступают воспоминания о семье. Под действием собственных блекнут чужие эмоции. Разум выстраивает границу между прошлым и настоящим, позволяя наслаждаться.

Близостью.

Прикосновением к руке.

Клео неотрывно смотрит на сцену, а Санаду, чуть искоса, на неё, хотя кудрявый ореол прячет большую часть её лица, оставляя доступным лишь кончик носа и абрис соблазнительно приоткрытых губ. С огромным удовольствием Санаду заколол бы эти пряди заколкой: открыть для себя щёчку, глаз, провести пальцами по губам, очертить подбородок и повернуть Клео к себе.

Санаду отгоняет эту мысль. Не то что бы это совсем невозможно, и кудрявые пряди можно убрать за ухо, но при мысли об этом слишком часто бьётся сердце. Накатывает робость.

Не слишком ли рано?

Не слишком ли дерзко?

Поможет ли?

Санаду не дракон утаскивать милую сердцу девушку в нору и там прививать любовь к себе.

Соблазнение? Он не уверен, что это такое уж действенное средство. Хотя на нём сработало. Пару раз.

Ладно, положа руку на выпрыгивающее из груди сердце: не уверен, что справится: его опыт соблазнения относится к опыту принимающей стороны, и он сильно сомневается, что Клео станет вести себя, как Мара.

Клео, безусловно, девушка дерзкая, но не в эту сторону. Санаду даже рад: чувственность ослепляет, а в постели хоть и можно проводить много времени, но точно не всё. Сейчас же с Клео без единого поцелуя он чувствует куда большую душевную близость, чем с Марой, когда они стали любовниками.

На самом деле – если Санаду не занимается самообманом из инстинктивного желания подрихтовать прошлое и добавить себе аргументов в пользу задуманного обмана – с Марой их душевная близость началась с образования кровной связи.

Клео запрокидывает голову для наблюдения за принявшими эстафету выступления акробатами, и её лицо открывается. В сумрачном освещении видно, как ярко горят её щёки, как алы её губы. Улыбка задирает их уголки. Широко распахнутые глаза блестят отражением светильников.

«Точно так же она могла бы смотреть на меня», – мелькает мысль, и Санаду почти физически больно от желания.

Он хотел бы взмыть под купол, показать не заржавевшие за столетия навыки. Свою нечеловеческую ловкость. Но это будет чересчур. Слишком публично. Слишком очевидно.

…это отговорки: Санаду может спрятаться за иллюзией. Надеть маску. Но когда думает о реальном осуществлении – к горлу подкатывает ком: он не выступает в цирке не потому, что не способен организовать всё так, чтобы не переполошить архивампиров. Нет. Этот отказ – дань памяти его семье, родному цирку – очередной труппе, так и не добравшейся до следующего города.

Поэтому ему остаётся смотреть, вспоминать, мечтать – с чётким осознанием, что грань между желанием и исполнением он не переступит.

Даже если хочется впечатлить Клео.

Впечатлить своими навыками можно и не под куполом – Санаду это уже делал.

Она улыбается. Не желая её смущать, Санаду делает вид, что тоже смотрит представление. Чуть отклоняется, чтобы лучше видеть её.

Клео, высвободив ладонь из-под его пальцев, хлопает в ладоши, её кудряшки весело пружинят, вспыхивают искорками насыпанных на них блестяшек.

«Какая же она красивая!» – обмирает от восхищения Санаду.

Он готов сидеть так целую вечность, даже если Клео больше не позволит касаться её руки.

Барабанная дробь отвлекает его внимание. Сальто под куполом без страховки. Момент всеобщего напряжённого ожидания. Адреналиновый выброс рывка. Несколько мгновений гибкое тело кувыркается без всякой поддержки – и за миг до падения сильные руки партнёра спасают его от гибели.

Всеобщий выдох.

Буря оваций.

Клео оглядывается. Её лицо попадает в тень, кудри сияют рыжеватым ореолом. Санаду чуть подаётся вперёд. Клео наклоняется к нему. Его сердце замирает, он весь застывает, боясь поверить, что…

Она продолжает наклоняться, грудь упирается в его руку, будто пробивает током всё тело. Её ладошка опирается на его плечо. Мягкие тёплые губы почти скользят по щеке, вызывая жаркий, невыносимый прилив крови. Мягко щекочут ухо дыханием:

– У вас получилось бы лучше! – кричит она сквозь затихающий рокот хлопков.

Даже не представляя, какой шквал эмоций вызывает этими простыми словами.

Наверное, даже больше, чем прикосновением её губ к мочке уха Санаду.

– Вы быстрее, сильнее и куда более ловкий.

Ему кажется, или эта фраза звучит не восторженно, а томно?

Он медленно, очень медленно поворачивается.

Барабанная дробь опять нагнетает напряжение, но у Санаду и так всё напряжено, каждый волосок топорщится, сердце заходится. Он чуть доворачивает голову, пытаясь поймать щекой прикосновение губ, но Клео успевает отстраниться. Только её ладонь остаётся на его плече, только её часто вздымающаяся грудь задевает его руку.

Их взгляды встречаются. Глаза Клео кажутся Санаду чёрными.

Всё отчаяннее стучит барабанная дробь перед двойным сальто.

Свои и чужие эмоции смешиваются.

Губы Клео влажно блестят, так призывно приоткрываются.

Тишина.

Момент пика.

Время рискнуть и потянуться вперёд. Это может всё испортить, испугать и навсегда оттолкнуть Клео, лишить Санаду возможности незаметно стать для неё незаменимой частью её новой жизни. Это риск получить знатную оплеуху на глазах у всех. Но сейчас рационально думать Санаду не может.

Вскрик и всполох чужой паники так резко бьют по нервам, что он ускоряется в восприятии мира. И тут же разворачивается к манежу, рефлекторно выбрасывая к нему телекинетические щупы – слоями, чтобы суметь погасить инерцию, смягчить падение.

Он успевает, улавливает вспышку чужой боли от ударов о невидимую сеть его силы. И бережно опускает сорвавшегося акробата на присыпанную песком поверхность. Тому досталось в моменты гашения скорости, но это намного лучше, чем махом разбиться о землю.

Всё ещё пронзённый ужасом, акробат не шевелится, и наблюдающий за ним партнёр чуть не срывается с планки от страха, смешанного с чувством вины.

Страх смерти, травм, непомерных трат на целителей, осознание всех возможных проблем – Санаду так хорошо всё это знакомо!

Притихшие зрители начинают оживать. Мертвенно бледный свалившийся акробат приподнимается. А Санаду невольно улыбается: в их цирке страховка была невидимой – он. Хотя тогда его телекинез был не настолько сильным, и приземления в случае падения получались ещё более жёсткими.

– Это ведь вы ему помогли? – шепчет Клео.

Санаду поворачивается к ней. Она такая взбудораженная, раскрасневшаяся, глаза блестят. Приятно оказаться для неё не только ловким актёром, но и спасителем попавшего в беду существа.

***

Мои щёки не желают возвращать нормальную температуру и цвет, в отчаянии я обмахиваюсь ладонью, словно мне жарко.

– Так! – Санаду, мягко скользнув пальцами по моей руке на его предплечье и добавив жара щекам, выставляет вперёд свободный локоть. – Я не могу в своём присутствии позволить эльфу водить вампирессу под руку.

После представления, едва не закончившегося трагедией, Санаду великодушно не лишает нас последнего пункта прогулочного плана: ужина в приличном заведении.

Правда, с ним и в его «Вкусной закуси», но так как я рада туда вернуться, а идти под руку с Санаду намного приятнее, чем словесно отбиваться от предложений демонов опереться на их руки, для меня такой поворот определённо удачен.

– Я полуэльф, – напоминает Валарион жалобно. – Половина эльфа ведь не считается, нет?

Кажется, кто-то пытается юморить?

– Даже четверти эльфа уступить не могу, – Санаду покачивает свободным локтем.

Ника, бросив на Валариона печальный взор, подхватывает его под руку.

Держаться за Санаду вдвоём уже не настолько приятно. И он не сможет накрыть мою ладонь своей, так как рука занята Никой.

Валарион хитро прищуривается:

– Тогда давайте я с Клеопатрой пойду. А то вам с двумя сразу неудобно.

Грозно сужаются глаза Ники. Раштар и Бриш наклоняют головы, словно собираются воспользоваться рогами. А я перевожу взгляд на Санаду: что он скажет? Велит дальше идти с Валарионом?

Бровь Санаду угрожающе ползёт вверх:

– Сомневаешься в моих силах?

– Эм, – Валарион дёргается отступить, но находит в себе силы остаться на месте и даже сохранить хитро-боевой вид. – Исключительно о вашем комфорте забочусь. Могу и Никалаэду вести, если вам…

– Вот ведь ушастые! – качает головой Санаду. – Всё бы вам себе утащить. – Он поворачивается ко мне. – Как я и рассказывал, согласись.

– Да, но и вы не отстаёте, – киваю на Нику. – Прихватизировали всех девушек.

– Приходится держать, чтобы не утащили, – патетично сетует Санаду, крепче прижимая мою руку к своему боку.

– То есть это вы из-за меня? – с сомнением уточняет Валарион и после короткой паузы выдаёт. – Какой же я, оказывается, страшный. Целого архивампира… – он чуть проседает под взглядом Санаду. – Кхм, да, вы правы, при нас, эльфах, надо крепче девушек держать.

Санаду и вторую бровь задирает. Валарион бледнеет, но мужественно выдерживает его взгляд.

– Не всё ещё потеряно, – кивает Санаду. – Извини, руки заняты, так что обойдусь без ободряющего похлопывания по плечу. Продолжай в том же духе, и может у тебя хватит смелости добиться руки Ники. Лет так через сто. Но ты не переживай, она будет столь же свежа и через сто лет, и через двести. Главное, не останавливайся, прокачивай яй… мужество.

Лицо Валариона заливает краской. Он стискивает дрожащие пальцы в кулаки, но произносит почти вежливо:

– Спасибо за совет. Буду стараться.

– Только выбирай партнёров в своей весовой категории, – советует Санаду. – Не все понимают, что мстить имеет смысл только равному.

Валарион кивает чуть более нервно. А Санаду улыбается:

– Ладно, леди и мальчики, пора нам на ужин. Валарион, разрешаю тебе под ручку проводить Фидиса, он тоже рыжий.

Снова вспыхивают алым щёки Валариона, Фидис тихо ворчит:

– Я рыжий, а не слепой, – но достаточно тихо, чтобы это не казалось вызовом.

– И ты это спустишь?! – полурокочет Раштар.

Фидис лишь плечами пожимает:

– Он делает это по праву сильного. Я, конечно, могу возмутиться, но разница в наших статусах и возможностях слишком велика, чтобы мою просьбу о сатисфакции можно было выполнить без ущерба для репутации. Попытками вызвать на дуэль я лишь покажу свою глупость и слабость. Принятием же ситуации демонстрирую, что в полной мере осознаю своё текущее положение и правильно оцениваю силы.

Мне Фидис всегда казался благоразумным, а преподавателю и впрямь негоже драться со студентом – как-то слишком мелко.

– С такими демонами, – вздыхает Бриш, – мы вымрем через пару столетий или превратимся в рабов.

– Умные не вымирают, – возражает Фидис.

– От твоей трусости меня тошнит, – демонстративно отворачивается Раштар.

– Что, никакого развлечения не устроите, – вздыхает Санаду, – для архивампира в самом расцвете сил?

Он косится на меня, уголок губ дёргается. А мои остывшие было щёки снова норовят заполыхать. Вот ведь засада!

– Умираю, как хочу есть, – я рывком подаюсь вперёд, увлекая за собой и его, и висящую на прицепе Нику.

Не уверена, что «Вкусная закусь» находится в том направлении, но для меня главное – спрятать лицо от глаз Санаду.

Валарион и демоны следуют за нами, Бриш и Раштар недовольно бубнят, один на унылый, а другой – на гневный лад.

***

Вечер получается на удивление милым. В своём заведении Санаду не придерживается столь строгих правил и позволяет Нике с Валарионом сидеть вместе. Фидис по характеру и так лапочка, обильная халявная еда примиряет с ситуацией Бриша, а Раштар… ну, Раштару для полного счастья хватает победы в самопальном соревновании по арм-реслингу с забредшими в заведение оборотнями.

Подобревший Санаду, сославшись на необходимость налаживать отношения с демонами, которая для него особо актуальна (видимо, как для соректора), ведёт нас полюбоваться на закатное представление в храм Великого дракона.

Яйцеобразное здание на границе города поражает монументальностью, подсветкой и ощущением… силы. Магия этого места так сильна, что Санаду даже защиту демонических браслетов не считает достаточной, и за представлением служителей храма мы наблюдаем с крыши одного из ближайших домов. Санаду в своём репертуаре: туда мы забираемся без разрешения хозяев.

Приятнее было бы посидеть вдвоём, но и компанией тоже неплохо, нас с Санаду никто не дёргает – все наблюдают за воспаряющими над храмом иллюзиями: сотворение Вселенной, Эёрана, драконов, сотворение иных существ. Космогоническая летопись, в которую я не верю, что не мешает наслаждаться мастерством волшебников.

От холода подступающей ночи и насекомых нас спасают бытовые заклинания Санаду и Ники. Ветерок приятно теребит волосы. Мою руку на предплечье Санаду согревает тепло его ладони. И его улыбка, когда он искоса поглядывает, как я любуюсь иллюзорным представлением жрецов.

Домой мы возвращаемся в темноте, когда последний отсвет заходящего солнца уже потонул за горизонтом. После выхода из города Санаду отпускает Нику к Валариону, а меня подхватывает на руки, весело сообщая:

– Помогаю только людям, все прочие даже не просите, вам дойти выносливости хватит.

Положа руку на сердце: его гуманность и наблюдательность очень кстати, потому что к этому моменту ноги у меня просто отваливаются.

***

С каким бы удовольствием Санаду со спящей на его руках Клео шёл бы дальше, мимо Академии, подальше от империи, кантонов и всех своих обязательств.

Измотанная активным выходным днём, она почти мгновенно засыпает, доверчиво прижавшись к его груди, и совершенно очаровательно посапывает.

Но, увы и ах, он не свободный артист, он архивампир, глава кантона, соректор, так что ему приходится направить свои ноги к воротам.

Пройти по гулкому переходу, старательно делая вид, что не замечает обжиманий Валариона и Ники, кивнув охране, удивлённой девушке на его руках и переполошённой внезапным появлением ценных иномирных студентов за воротами Академии, а не внутри её периметра.

– Ника, за мной, – командует Санаду, разрывая нестандартную пару, и под светом фонарей проносит свою драгоценную ношу к особняку.

Ему тесно здесь, желание умчаться подальше от проблем становится почти невыносимым, но он знает: географическими перемещениями от них не избавишься. Они в любом магическом мире достанут, а в не магический он сам не пойдёт – там придётся убивать ради выживания.

– Ночью никаких побегов на свидания! – предупреждает Санаду следующую за ним по лестнице наверх Нику.

– А может, вы займётесь построением своей личной жизни? – робко интересуется она. – Свою я как-нибудь сама…

Санаду закатывает глаза:

– О, эти дети, возомнившие себя взрослыми!

– Валя любит меня даже вампирессой, это ведь доказывает силу его чувств!

– Ника, – Санаду, подумав, решает на неё не оглядываться, просто замедляет шаг, – помимо нас есть общество, внешние обстоятельства.

– Наши с Валей чувства сильнее!

– Не спорю, но зачем устраивать испытания, которых можно избежать? Ты же понимаешь, что ваши отношения и так нонсенс, а если они не будут оформлены законом…

– Это терпимо.

– Это будет источником проблем, ссор и напряжения! То, что сейчас кажется вам допустимой неприятностью, через сотню лет напряжения может стать убийственной проблемой. Поверь, я знаю, о чём говорю.

– Вы знали другие вампирско-эльфийские пары?

Мысленно прокляв любовь как чрезвычайно усложняющее жизнь явление, Санаду вздыхает и с нежностью смотрит на Клео на его руках.

– Ника, просто поверь: там, где общество и семья не принимает пару, всегда проблемы, какой бы сильной ни была любовь. Я просто хочу тебя уберечь. Кому-то из вас двоих придётся отказаться от своей привычной среды обитания, и вряд ли это будешь ты, какие бы хорошие отношения ты ни завела с частью эльфийских правителей.

Он останавливается перед комнатой Клео.

Позади него тяжко вздыхает Ника:

– Хорошо, я буду у себя. Спокойной ночи.

Тоже вздохнув, Санаду телекинезом открывает дверь. Сумрак помещения нежно обнимает его и Клео. Звук шагов Санаду тонет в мягкости ковра. Дверь за его спиной плавно закрывается, отсекая падающий из коридора свет.

С безмятежно спящей Клео на руках Санаду оказывается в полной темноте. Жар накатывает на него, стук сердца оглушает, когда он делает первые шаги по направлению к постели. Внутри зарождается приятная дрожь.