Глава 37

– Сижу за решёткой… – декламирует Санаду, и его звучный голос разносится по тёмному залу.

– Ты не сидишь, ты лежишь, – зло поправляет Танарэс из камеры напротив.

Тоже, кстати, лежащий на нарах.

– …в темнице сырой! – продолжает с воодушевлением Санаду.

– Здесь сухо! – рявкает Танарэс.

– Вскормлённый в неволе, – с трагичными нотками добавляет Санаду и подтягивает к груди скованные наручниками руки. – Вампир молодой!

– Ты уже давно не молодой, – Танарэс тоже гремит цепями. – И заткнись, достал уже!

– Фу, что за выражения у архивампира благородного происхождения? – нарочито возмущается Санаду. – Тебя посадили манерам учиться, а ты…

– Ты можешь помолчать хотя бы пятнадцать минут?

– М-м, а зачем?

– Санаду, меня отсюда выпустят.

– И тебя выпустят, и меня выпустят. И может быть даже вылечат, но это не точно.

Шипя сквозь стиснутые зубы, Танарэс с трудом приподнимается и, скованными руками подняв с пола учебник манер, которым его снабдили старшие коллеги, швыряет его в сторону Санаду.

Но учебник лишь шлёпается о решётку камеры Танарэса.

– Попробуй ещё раз, – предлагает Санаду. – Будет лучше, если ты сначала просунешь учебник сквозь свою решётку и только потом попытаешься пробросить сквозь мою.

– Не надо меня учить, что я должен делать!

– Ты не должен, просто выше шанс докинуть до меня учебник через одну решётку, чем через две. И я не думаю, что тебя продержат здесь достаточно долго, чтобы ты смог натренироваться настолько, чтобы кинуть книгу сквозь две решётки.

В тюремном зале, расположенном на пару этажей ниже комфортабельных комнат, наступает тишина.

На пять минут.

– Танарэс, а чего вы среди ночи пришли-то?

– Заткнись.

– Мне скучно. А когда мне скучно, я болтаю. Тем более, собеседник хороший.

Танарэс молчит. Санаду косится на него со своей койки, но тусклый свет не даёт ничего рассмотреть. Поэтому он снова заговаривает:

– И тебя посадили не только для глубоких раздумий о своём поведении, но и чтобы мы между собой всё выяснили без членовредительства.

– Нам нечего выяснять. Я всё равно не верю, что ты не мог помочь поймать Мару.

Санаду продолжает смотреть на Танарэса сквозь сумрак. И честно говоря, Санаду удивлён, что архивампиры посадили сюда своего более правильного сородича. Санаду полагал, что себе подобного они скорее простят за неподобающее поведение, а они, наоборот, среагировали очень остро. Или, может, после самого Санаду опасаются спускать промахи, чтобы потом не получить ещё одного неуправляемого?

Тут ведь не слишком комфортно, магический фон понижен и раны медленнее затягиваются, так что в этом подземелье их царапины, переломы и синяки ныть будут долго. Как сказали остальные – это просветляющая боль должна помочь им осознать всю глубину совершённого проступка.

– Жалею только об одном, – продолжает Танарэс, – что столько лет пытался действовать мягко, надеялся выведать всё аккуратно. Надо было сразу на тебя напасть, засадить в подземелье и бить, пока не признаешься.

– Хм, мне показалось, я достаточно тебе навалял, чтобы ты понял: я так просто не сдамся и терпеть подобное не буду.

– Я просто не успел. Если бы нас не остановили, при продолжительном противостоянии мои навыки боевого мага перевесили бы твою изворотливость. Я бы победил. И выколотил из тебя информацию о Маре.

– Блаженны верующие, – «соглашается» Санаду.

Хотя его удивило то, как мощно Танарэс сработал пламенем, отстранив остальных архивампиров огненным пологом, чтобы не мешали драке. Вот тебе и слабо развитый дополнительный дар, вот тебе и «скорее отвлекающая противника, чем реально боевая» способность.

– Не выколотил бы, – нарушает затянувшееся молчание Санаду.

– Не думаю, что ты смог бы долго терпеть боль. Ты слишком непостоянный.

– Это смотря на что смотреть. Вот остальных я вывожу из себя постоянно. Столетия практики. И не надоедает.

– Я мог бы уже до неё добраться, – сдавленно произносит Танарэс.

Санаду опять косится на него: что он там шипит? Эмоции выражает или сломанные пальцы и рёбра болят?

– Не мог бы, – вздыхает Санаду. Ему вдруг кажется вполне неплохой идея архивампиров запереть их здесь в разных камерах, чтобы выяснили отношения без потасовок и без купюр. – Не через меня.

Танарэс выражает своё неверие глухим рыком.

Санаду осторожно ощупывает пересекающие плечо царапины от когтей Танарэса, вспоровших и ткань, и кожу. Не глубоко, но неприятно. На движение цепи наручников откликаются тихим звоном. Санаду вздыхает. Колкости так и лезут на язык, но с Танарэсом надо бы поговорить в ином ключе. По себе Санаду знает, что воспитательные заключения в камеры на взрослую сформировавшуюся личность влияют мало, и опасения архивампиров по поводу поведения Танарэса оправданы: вдруг совсем тормоза потеряет?

– Ты можешь думать что угодно, – Санаду удаётся выдержать ровный тон, – но с Марой за всё это время я встретился лишь раз – чтобы передать дезинформацию по просьбе наших союзников.

– Вот именно: стоило возникнуть такой потребности – и ты сразу с ней встретился! Ты мог сделать это раньше и заманить её в ловушку!

Санаду набирает в лёгкие воздуха, чтобы возразить, но…

– Да, мог бы, – признаёт он, потому что… ну очевидно же, что мог.

– Но не стал! Хотя я тебя просил! А ты уверял, что это невозможно!

– Это действительно невозможно.

По залу разносится гул звонкого удара: это Танарэс в ярости ударил решётку цепью наручников.

– Танарэс, я знаю, у вас, воспитанных политиками с рождения и политиков по духу, всё немного иначе в голове. Но я рос как обычный человек. И сейчас себя таковым ощущаю, а у нас, обычных людей, не принято отдавать своих женщин на растерзание. Даже бывших.

– Она преступница!

– Но это не отменяет того, что она была моей женщиной.

– Это мерзкая, кровожадная тварь. Она убила мою сестру!

– Эм, вообще-то это не доказано. Ты не знаешь, кто именно убил твою сестру.

– О, сейчас ты будешь защищать Мару? – с мерзкой язвительностью уточняет Танарэс. – Объявишь её невинной жертвой обстоятельств?

– Нет.

– Но ты именно этим занимаешься!

– Неправда. Я просто не хочу участвовать в её попадании в твои руки.

– Она убила мою сестру! Если не своими руками, то своим бездействием!

– Танарэс, сейчас многих Неспящих судят. И на дознании применяют пытки. Их даже казнят. Но никого не приговаривают к продолжительным пыткам. Невзирая ни на какие преступления. Отдать Мару тебе – значит приговорить её к пыткам. Разве нет?

Тишина наваливается на зал.

Санаду прикрывает глаза. Ждёт ответа. Но Танарэс молчит.

– Я знал Мару не так долго, как ты свою сестру Нильсэм. И любил не так сильно. Постфактум полагаю даже, что, вероятно, был ослеплён страстью. Но мы пили кровь друг друга. Мы были частью друг друга. Она была моей женщиной, и я клялся её защищать. Когда я вернулся, она писала мне. Писала, что надеялась на моё возвращение. Не забывала. По-прежнему хочет, чтобы мы были вместе. Готова поручиться за меня перед Неспящими. Организовать нашу встречу. И предупредить, если из-за них моя жизнь будет в опасности.

– Она просто хотела сделать из тебя их шпиона!

– Возможно. Но я их шпионом не стал. Я с ней не встречался. Не отвечал на её письма. И никак не помогал Неспящим. Не закрывал глаза на их существование.

Санаду тут же вспоминает, сколько шпионов Неспящих выловили в его кантоне, и невольно морщится: глаза-то не закрывал, но невольно попустительствовал своим бездействием.

– То, что ты не помог изловить Мару, показывает, что ты не на нашей стороне.

– Танарэс, – Санаду вздыхает, – давай не будем лукавить: я не один из вас. Слишком отличное у меня происхождение и образ мыслей. Даже если я буду вести себя безупречно – я никогда не стану одним из вас, потому что вы никогда не забудете, что я чужак. Поэтому я был и буду на своей стороне. Но эта сторона не рядом с Неспящими. И не рядом с Марой. И не между вами, а куда ближе к вам.

– И на этой твоей стороне не принято сдавать преступниц!

– Не принято отдавать бывших любовниц в руки тех, кто хочет причинить им как можно больше боли.

– Она убила мою сестру!

– Твою сестру убили Неспящие. Сами как явление. И Неспящие уничтожены. А Мара – Мара их олицетворение. Для тебя. Но это не делает её ответственной за все их преступления.

– Ну давай, скажи, что она жертва, – с презрением предлагает Танарэс.

– Все мы жертвы своих заблуждений, – философски замечает Санаду.

– Я не успокоюсь, пока её не уничтожу! Эта тварь… она… теперь она может сбежать куда угодно! Затеряться среди миров!

Настаёт черёд Санаду умолкнуть: он на такой исход надеется. Пока существовали Неспящие, а Мара жила, она не могла исчезнуть навсегда. Существовал шанс, что она вернётся в Эёран по какому-нибудь их поручению. Но сейчас она свободна. Может убежать. И Санаду всем сердцем надеется, мечтает, что она так и сделает: убежит далеко-далеко, забудет о них и Эёране. И не удивительно, что одержимый местью Танарэс опасается того же – упустить свою цель.

На месте Мары логично было бы сбежать и не возвращаться, ведь свобода от Неспящих это ещё и отсутствие их прикрытия и сети шпионов.

Вот только Санаду сомневается, что Мара просто сбежит. Может, он знал её не слишком хорошо, но в том, что она упряма и не оставляет своего – уверен. Как и в том, что его она считает своим.

***

Гомон студенческих голосов, стук вилок и тарелок о посуду, басовитый смех. Сидящие рядом демоны что-то обсуждают, а я… моё сердце стынет, мысли мечутся, руки сжимают вилку так, что она сминается, словно бумажная.

– Клео! – зовёт кто-то.

Вздрогнув, поворачиваю голову. Сидящий рядом Раштар смотрит на меня:

– Ты на бал пойдёшь?

– Бал? Какой бал?

– Академический, – поясняет сидящий за ним Бриш.

А я… вдруг становится не до чего. Словно что-то тянет. Я как подцепленная на крючок рыба, которую вырывают из реки.

Но тянет не что-то, а кто-то.

Санаду.

Судорожно вдыхаю и поднимаюсь из-за стола с моим нетронутым ужином. Бросаю измятую вилку в тарелку и направляюсь к выходу. На меня оглядываются, но мне всё равно – распахиваю дверь и выхожу во двор.

Сумрак растекается по земле, но светильники не дают ему разгуляться.

Овеваемая ветром, я спешу к особняку Санаду, с каждым шагом ускоряясь. Миновав центральную площадь, подхватываю подол и срываюсь на бег.

Я не чувствую присутствия Санаду здесь, но… меня тянет-тянет-тянет.

В особняк я врываюсь.

– Антоний! Антоний!

Запоздало думаю, что можно было попробовать позвать его ещё на подходе, но это уже неважно.

– Антоний!

Он пробрался в суперзащищённую библиотеку, может, и в тюрьму сможет? Надо проверить, надо попросить его сгонять к Санаду, вдруг того спасать надо?

Антоний выходит на галерею второго этажа и, поглаживая сидящего на лапе Марка Аврелия, останавливается на вершине лестницы.

– Антоний, у меня дурное предчувствие, – прижимаю ладонь к заполошно стучащему сердцу. – Можешь посмотреть, как там Санаду? А?

И только теперь понимаю, насколько глуп мой вопрос, ведь Санаду находится в неизвестном нам месте.

– Если в библиотеке карту найдём, сможешь отправиться в Авандум и поискать Санаду там?

Приходит и второе осознание: не факт, что Антоний понимает меня настолько хорошо. Да, он волшебный, да, он ходит среди нас и уже освоил простейшие слова и конструкции моего родного языка, но понимает ли он достаточно, чтобы уловить мою просьбу?

Антоний наклоняется – и вдруг взвивается в воздух в порывистом прыжке. Моё восприятие замедляется, я отчётливо вижу, как колышется шерсть, как Антоний подруливает хвостом. И сразу просчитываю место приземления, поэтому не отступаю.

Он приземляется прямо передо мной, обдаёт потоками воздуха и шлёпает хвостом об пол. Вцепившийся в его шерсть Марк Аврелий таращит глазки.

А затем Антоний открывает пасть и выдавливает:

– Ты-ы по-и-дёш-ш со мну-ой?

– К Санаду? – на миг задумываюсь: стоит ли рисковать, ведь если я попадусь, меня используют против него. – А ты сможешь меня вытащить, если архивампиры попытаются меня поймать?

Антоний решительно кивает.

Паника нарастает, мешая думать.

– Пойду, – соглашаюсь я: вдруг Санаду нужна помощь. – Только быстренько, ладно? Чтобы нас не сцапали. Проверим, поможем если надо – и всё.

Когтистая лапа охватывает моё запястье поверх помолвочного браслета.

В следующий миг меня рывком уносит вверх.

Вспышка в глазах.

Рывок вниз.

И мы оказываемся в полумраке какого-то зала.

Яростный рык ударяет по ушам.

– Никуда я не пойду! – перекрикивает его Санаду.

И я чуть поворачиваюсь. Небольшие магические сферы озаряют два ряда клеток с койками внутри.

В одной, просунув лапы сквозь решётки, рычит и неистово дёргается клыкастое острокрылое существо. Лапы оно тянет к рыжей девушке в брючном костюме. А девушка стоит перед открытой дверью противоположной клетки и требует:

– Выходи! Я тебя спасать пришла!

В открытой клетке на койке сидит Санаду и мотает головой:

– Не пойду! – он поправляет распоротую когтями рубашку. – Мне и здесь хорошо!

– Санаду! – рычит длинноволосая рыжая.

– Мар-р-ра! – рычит тварь в клетке и бьётся уродливой клыкастой мордой о прутья решётки. – Убью-ю!

– Лапы коротки, – через плечо глянув на него, фыркает Мара.

Стоит она рисково – всего в полуметре от бессильно царапающих воздух когтей твари.

– Санаду! – снова поворачивается она к нему. – Идём со мной!

– Мне нравится в тюрьме! – уверяет он.

– Ты хоть представляешь, сколько усилий мне пришлось приложить, какие связи задействовать, чтобы узнать, где ты и добраться сюда? Выходи немедленно!

– Спасибо, но нам скоро ужин принесут, я не могу пропустить ужин! – проникновенно заявляет Санаду.

Вот позёр! Но мне нравится, что он даже ради свободы не хочет идти с Марой.

И не нравится, что она здесь.

– Убью-ю! – беснуется запертая тварь.

Мара косится на зверюгу.

А Санаду – он косится на меня. И снова обернувшаяся к нему Мара резко оглядывается.

Её глаза расширяются. Ещё и зубы заостряются. Мара бросается ко мне, на ходу трансформируясь в подобие запертой твари.

Я вижу это словно в замедленной съёмке. И метнувшегося за ней Санаду. Он не сможет её обогнать – разная дистанция, разный старт. Но он прыгает, ухватывает длинные волосы Мары и, упираясь ногами в пол, дёргает её назад и в сторону.

Находящаяся в полупрыжке Мара отлетает с его пути и врезается в клетку с тварью. Тварь уже высвободила лапы и успевает просунуть их сквозь прутья со стороны Мары, ухватывает её за локоть, тянет к себе.

– Санаду! – кричит Мара.

Ровно в тот момент, когда он обнимает меня и прижимает к себе.

Санаду не оглядывается.

– Бежим, – требует он.

– Ты-ы пои-дёш-ш со мноуй? – неловко ворочает языком Антоний.

Вой Мары и твари заглушает ответ Санаду, но я всем телом ощущаю, что он кивает.

Вокруг нас вспыхивают световые линии.

Странно, до этого Антоний обходился без таких штук. Телепортации что-то мешает?

Я чуть отстраняюсь, чтобы оглядеться: в зале всё по-прежнему, Мара отбивается от твари, пытающейся притянуть её к решётке своей клетки.

Санаду оглядывается на них, но тут же сосредотачивается на возникающих в воздухе символах, так похожих на рисунки-записи в тетради Антония, над которыми он корпел во время лекции.

И тут мне становится страшно. Санаду, прижимая меня, пытается отскочить, но Антоний обхватывает нас неожиданно мощными лапами, стискивает между нами Марка Аврелия и удерживает на месте.

Тварь в клетке рычит, а Мара – вернувшая человеческий облик Мара смотрит на нас с Санаду и Антонием в ужасе.

Мир вдруг подёргивается рябью. Нас начинает засасывать вверх, в теле появляется неожиданная лёгкость.

Пронзительный вой взвивает нервы.

Пытаюсь разглядеть в рябящем мареве, что произошло, но вижу лишь бегущую к нам Мару. Бегущую медленно, словно сквозь толщу воды, и брызгающая из её руки кровь растворяется в пространстве.

Жутко, страшно, отчаянно воет тварь за решёткой – и начинает уменьшаться, превращаясь в человека с чёрными волосами. Мир дрожит, черты его лица кажутся нечёткими, но даже так в них видно отчаяние.

Впиваясь в решётку руками, мужчина продолжает выть.

А Мара – Мара пробегает сквозь густеющий воздух и врезается в нас.

Вцепляется в лапу Антония и руку Санаду.

Нас дёргает вверх, но мы не врезаемся в потолок – мы влетаем в раскрывающийся над нами разноцветный туннель. Он уносит нас прочь, цветные пятна, сгустки, сполохи света, тьма, искорки – всё проносится мимо, смазываясь, мерцая. И мы сами смазываемся и размазываемся. Несёмся куда-то бесконечно долго, стремительно и так, что даже мысли застывают на такой чудовищной скорости.

Мы врываемся в золотисто-зелёный свет, и бесконечный полёт останавливается. Теперь кажется, он длился мгновение, а не вечность.

Удар сердца позволяет осознать, что до этого – весь полёт – оно не билось.

Позволяет осознать, что перед глазами всё сильнее мельтешат цветные пятна.

Почувствовать прижимающихся ко мне Санаду и Марка Аврелия, обнимающего меня Антония. И парящую рядом Мару.

А затем мы падаем на что-то ровное и твёрдое. Рядом изумлённо выдыхают. И сердце сжимается от ощущения, что мы не дома. Даже попадание в Эёран не вызывало у меня такого острого чувства, что я нахожусь где-то не там, не на своём месте.

Никогда ещё у меня не было такого острого ощущения, что я не в своём мире.