Глава 42

Оглядываюсь: Мара поверх моего плеча разглядывает просвет.

А я почти надеялась, что она сама исчезнет, словно испытание.

И как бы мне ни хотелось рвануть вперёд одной в надежде оторваться, протягиваю руку.

С кислой миной Мара сжимает мою ладонь.

Так, держась друг за друга, мы выходим на поляну.

И вдруг оказываемся в залитом солнечным светом школьном классе. Я узнаю его сразу. Узнаю зелёные парты с надписями, обложки лежащих на столах учебников для третьего класса. Детей не помню, потому что не хочу. Но сейчас они все здесь. И маленькая я тоже. Рыжие кудри заплетены в косички, в середине ряда я сижу над раскрытым учебником. А надо мной возвышается задира класса Таня и, тыкая меня пальцем в плечо, повторяет:

– А ты такая же чокнутая, как твоя мамаша? Тоже голоса слышишь? Чокнутая? Или глухая?

Тройка самых тихих, как и я, упорно смотрят в свои учебники, но большая часть класса стоит вокруг меня и Тани в ожидании зрелища. Тогда я, глубоко уйдя в себя, не могла оценить яркое любопытство на их лицах.

Помнится, Таня долго меня доставала. И я знаю, что сейчас произойдёт.

Она продолжает тыкать пальцем в плечо:

– Да ты не просто чокнутая, ты дура и глухая. Вам всем в дурку пора переехать.

Не дождавшись реакции, Таня тыкает пальцем мне в скулу.

В следующий миг я взвиваюсь, и она отлетает к соседней парте, та со скрежетом отъезжает, детишки прыскают в сторону, а я налетаю на Таню и молочу её кулаками. Лицо у меня яростно-сосредоточенное. Таня крупнее, выше на полголовы, но я сметаю её своим напором, мы катимся по полу, царапаемся, впиваемся в косы, отбиваемся. Дети верещат. Таня сильнее, но я – отчаяннее, умудряюсь придавить её к полу дёргаю за косу. Таня зубами впивается мне в руку, а я… я перехватываю её руку и тоже кусаю. Сопя, застыв в яростном противостоянии, глядя друг другу в глаза, мы отчаянно сжимаем челюсти.

Сейчас у меня взрослой сердцебиение взвивается до предела, дыхание учащается. И я заставляю себя дышать медленно-медленно, чтобы подавить воздействие адреналина. Мысленно даже отжиматься начинаю, стараясь ярко представлять эти ощущения, ведь мысли влияют на тело, обманывают его.

Я знаю, чем завершится это противостояние. И вмешиваться не собираюсь.

– Да ты боевая, – хмыкает Мара.

– Ага, и, заметь, кусаться с детства люблю, – небрежно отзываюсь я.

Глаза Тани наполняются слезами, рот некрасиво распахивается, лицо наливается багрянцем, и она начинает громко реветь.

В разборках того времени слёзы – признание поражения.

Но дежурный учитель уже здесь, растаскивает нас, кричит.

Под присмотром Мары я наблюдаю, как нас всех ругают, тащат к завучу, и мне выговаривают за драку. После этого случая меня остерегались трогать руками, только словесно, но и я осознала, что физическая расправа над противником хоть и приносит удовлетворение и некоторые преференции (меня ведь действительно опасались трогать физически), но и проблем от этого много.

Не знаю, в чём заключается испытание: мне предлагалось вмешаться и помочь себе? Навалять детишкам? Усовестить их? Оттягать за космы несправедливого завуча, без разборок свалившего всю вину на меня, а потом всё же умасленного моей мамой? Попытаться решить всё миром? Разрыдаться от жалости к себе?

Не знаю, после мысленных отжиманий я предпочитаю скатиться в философские размышления о жизни. Эти размышления помогают расфокусировать взгляд и практически не слышать происходящего, так что навеянная лабиринтом иллюзия довольно быстро тускнеет, и мы с Марой вдруг снова оказываемся на лесной полянке.

С этой поляны, как и с прошлой, в разные стороны расходятся шесть тропинок. И я снова прислушиваюсь к себе, стараясь кровью почувствовать, где сейчас Санаду.

***

Умом Санаду понимает, что не может так просто из другой вселенной попасть в спальню Изрель, а вот нервы это понимать отказываются.

Потому что он не чувствует вторжения в разум – все щиты на месте.

Потому что запахи и ощущения неотличимы от настоящих.

И Изрель тоже очень похожа на настоящую – вся полностью до последнего испускаемого флюида ментальной магии и запаха. Реальна во всём, кроме её странного желания.

– Санаду, прекрати убегать! – на бегу требует она.

Но Санаду, придерживая панталоны, – единственное, что осталось у него от одежды, – продолжает носиться вокруг её высокой, большущей кровати с балдахином. А Изрель гоняется за ним.

Носятся они с тех пор, как он при попытке побега не смог пробить головой окно и остался без штанов.

– Изрель, я же старый для тебя, – напоминает Санаду.

– Ничего, я открыта для экспериментов! – не отстаёт Изрель.

– Ты не любишь вампиров!

– А ты остановись, и я покажу, насколько ты заблуждаешься.

– Не надо!

– Санаду, ну что тебе, жалко что ли со мной переспать?! Трудно? Я никогда тебя об этом не просила.

– И не стоит начинать!

– Давай попробуем.

– Изрель, у нас исключительно деловые отношения, мы же договорились!

«Это не может быть правдой, – повторяет про себя Санаду, не забывая сохранять дистанцию. – Это не может быть правдой!»

Но при этом всё такое настоящее!

– Я тороплюсь! – не сбавляя скорости Санаду косится на дверь, но понимает, что рваться к ней бесполезно: как только его с Изрель перестанет разделять кровать, та его поймает, он же не воюет с женщинами, отбиваться будет трудно.

– Удовлетворишь меня – отпущу, – Изрель бодра и напориста. – Быстрей начнём, быстрее кончим!

– Я протестую!

– Протест отклоняется! – Изрель прибавляет скорость, и Санаду тоже приходится шевелиться усерднее.

Он огибает противоположную от выхода сторону кровати, когда дверь приоткрывается, пропуская Сонли. Она плотоядно смотрит на пробегающего мимо Санаду и скалится в улыбке.

– Изрель, я помогу! – Сонли встряхивает наручниками.

Санаду даже обдумать ничего толком не успевает, как оказывается на удерживающей балдахин раме. А оттуда перепрыгивает на люстру, благо потолки высокие. Хрустальные подвески на люстре нежно позвякивают.

Черноволосая Изрель и беловолосая Сонли, всё ещё покачивающая наручники, подходят ближе, смотрят на него снизу вверх, словно хищницы на загнанную на дерево добычу.

«Это всё не по-настоящему, не по-настоящему», – как мантру повторяет Санаду, и разумом это понимает, но все ощущения уверяют, что облизывающиеся Изрель и Сонли вполне себе реальны.

– Санаду, спускайся, – ласково зовёт Изрель.

– Мы тебя не обидим, – уверяет Сонли, пощёлкивая наручниками.

– Честно-честно, – елейно обещает Изрель.

– Тебе даже понравится, – шире улыбается Сонли. – Может быть.

***

Поляна резко сменяется вонючей сумрачной подворотней с горами мусора. Тишина – криками и звуками ударов.

Какая-то потасовка. Судя по старомодной одежде пяти дерущихся – это Эёран.

Спиной к нам стоят два мужчины, и против троих противников они держатся неплохо: огненные шары из рук центрального нападающего разбиваются об их магический щит, ножи напирающих с боков бандитского вида мужчин не могут глубоко войти под едва видимую плёнку.

Кошусь на Мару: она хмурится. Но её рука в моей руке даже не дёргается.

Странно, что её нет в этой сцене, потому что подобные подворотни точно не мой страх.

Натиск усиливается, и обороняющиеся отступают.

– Локк, сдавайся! – рычит центральный из тройки атакующих и ударяет по щиту более крупным файерболом. – Вас осталось двое!

– Да щаз! – отзывается брюнет, продолжая отступать вместе с кудрявым напарником.

Их по-прежнему прикрывает совместный щит.

«Вообще, от защиты сражения не выигрываются», – успеваю подумать я, и вдруг рука Мары сжимается на моей. Краем глаза замечаю, как расширяются её зрачки. А в следующий миг за наступающими из кучи мусора поднимается катана. Сама по себе! Взмывает чуть выше их голов, лезвие вспыхивает в тусклом освещении.

Мощным порывистым движением катана срезает головы двум ближним нападающим и застревает в шее третьего. Весь проулок заливает кровью, и её металлический запах перебивает царящую здесь вонь.

Ну словно японский фильм о мечниках смотрю, там такие же фонтаны хлещут.

Прислушиваюсь к себе и с радостью отмечаю, что никакого желания попробовать крови нет.

Магический щит победителей истаивает, позволяя осевшей на нём крови схлынуть вниз, забрызгивая ботинки мужчин.

– Локк, твою ж мать! Ну обязательно было так? – шипит его напарник.

– Переживёшь, – холодно произносит этот самый Локк, направляясь к одной из куч мусора.

Катану, всё ещё висящую в воздухе, он подхватывает и отточенным движением избавляет от крови. Перешагивая ещё дёргающееся тело, убирает меч за пояс. После чего тяжко вздыхает и разворачивается к горе мусора, демонстрируя нам свой резкий профиль:

– Выходи. Давай быстрее, пока стражники не набежали.

Куча мусора вздрагивает, поднимается. И становится понятно, что это не просто мусор, а кусок ткани с нашитыми на него веточками, бумажками и осколками. Под ним прячется детская фигурка.

– Ты почему не следовала плану? – строго спрашивает Локк.

Ответить фигурка не успевает: в подворотню вбегает толпа мужиков с ножами, и Локк, резко поворачиваясь к ним, кладёт ладонь на рукоять катаны.

Разворачиваюсь к Маре и перекрикиваю поднявшийся грохот и вой:

– И чем страшна эта потасовка в подворотне?

Мара отрывает зачарованный взгляд с творящейся за моей спиной резни и сосредотачивает на мне.

– Менталисты остро чувствуют момент смерти. – Мара моргает и встряхивает головой. Усмехается. – Кстати, могла бы и понаблюдать, драка вышла знатная. Но ты же у нас неженка.

Она продолжает смотреть мне за спину, но иллюзия истаивает, забирая крики и запахи крови, возвращая нас на залитую лунным светом поляну в окружении деревьев и троп.

Мара раздражённо цокает.

– А я уже забыла об этом случае, надо же, – задумчиво произносит она. И вздёргивает бровь. – Что, испугалась?

– Видела и хуже, – пожимаю плечами.

Правда, видела только в фильмах. Но Маре об этом знать не обязательно.

– Хм! – выдаёт она.

А я сосредотачиваюсь на ощущении присутствия Санаду. Оно притуплено расстоянием, но всё же есть. Погружаясь в себя, я игнорирую выжидающий взгляд Мары.

Если она думает, что я после этой демонстрации тяжёлого детства испугаюсь и отступлю от Санаду – зря, он сам решит, с кем оставаться.

Если Мара считает, что я её пожалею – ошибается: даже если этот случай её когда-то испугал, теперь она убивает свободно.

Если полагает, что начну расспрашивать – она странная: я ну точно не хочу знать о разборках в подворотнях и участвовавших в них людях. Тут меньше знаешь – крепче спишь.

И вообще – я Санаду ощущаю. А ещё… его страх. Такой сильный, что мои нервы натягиваются и будто изморозью покрываются.

Вскрикивает Мара и шагает за меня. Я резко поворачиваюсь: между деревьев стоит Танарэс. Взгляд стеклянный, верхняя губа задрана, обнажая острые ряды зубов.

– Только не он, – шепчет Мара, но я чувствую, что её потряхивает.

А в следующий миг она срывается с места, я едва успеваю перехватить её руку.

– Стой, Мара! Стой! – не удержавшись, я подаю, и Мара волочёт меня за собой к ближайшей тропе, а я выкрикиваю. – Он иллюзия!

– Зато боль настоящая! – рычит она, тряся захваченную мной руку и поспешно вваливаясь на тропу.

Танарэс идёт за нами.