Глава 52

Антоний (он, кстати, сохраняет это имя из-за труднопроизносимости собственного) лично знакомит нас с условиями проживания.

Дану обитают в лесу.

Лес живой до последнего грибка. Грибы, трава, мох и некоторые виды кустарников обладают объединённым сознанием с вкраплениями личностей, остальные (вообще всё, порой даже камни) обладают самостоятельным созданием. Многие имеют заточенную под конкретный вид или семью ментальную связь, поэтому их переговоры между собой не слышны представителям других видов.

Плоды и цветы на деревьях тоже самостоятельные полуразумные личности.

Куда ни плюнь – везде личности. Поэтому есть, как и пожаловался сидящий на моих плечах Марк Аврелий, действительно ничего нельзя.

Тут все воздухом питаются. То есть не воздухом, а магической энергией. Те же вампиры, только в профиль. Но если нам очень надо – для физически питающихся гостей здесь всегда готовы предоставить сытную воду или иллюзорную еду.

Что за иллюзорная еда и как её можно спутать с настоящей? Да легко! За основу берётся разложившаяся плоть местных жителей, уже не представляющая культурной ценности, и земля, с помощью магии преобразуется в материальную иллюзию с видом и вкусом по любому желанию.

Нас окунули в источник, связанный с искрой души этого мира, поэтому мы теперь включены в местную экосистему и можем не бояться отравиться. Как с весельем сообщает Антоний, для существ не прошедших трансформацию подобные трапезы иллюзорной едой могут оказаться смертельно опасными, если существо потом не напьётся из источника для исцеления.

Строения здесь редкость: каждому выделяют участок леса, где можно жить, если только не мешаешь деревьям. Многие из них большую часть времени спят, обычно к таким и подселяются, но даже активных деревьев никто не стесняется. Правда, это, как и нежелание местных жителей утруждаться, приводит к тому, что в основном народ спит на земле без стен, крыш и мебели. Если дождь пойдёт – магия прикроет.

Так как всё здесь живое, поделки разрешены только из неживого камня и металла, растительность используется по договорённости с этой самой растительностью.

У дану есть королева, но она имеет скорее ограничительную власть (всё что нельзя определяется её волей, основанной на традициях) и обязанность карать нарушителей, в остальном она в жизнь обычно не вмешивается.

Привычных нам денег здесь нет, имеется взаиморасчёт услугами.

Так как все питаются магией, а в бытовых предметах не нуждаются, работать не принято.

Обустраиваться с размахом тоже не принято.

Из развлечений – заглядывающие сюда смертные существа, желающие обрести могущество и вечную молодость дану. Гостей здесь любят: и угощать иллюзорной едой, и устраивать с ними дикие пляски, вытаскивать воспоминания на потеху публике, дурить иллюзиями и проверять выдержку лабиринтом. Но случается это редко.

В общем, после ликбеза понимаю, почему Антоний сбежал в другой мир. У меня от одного его рассказа о местном быте острое желание спасаться отсюда быстрее. Или это чувства Санаду во мне пробиваются: у него-то чуйка на тоскливые места, и рассказ о нашей будущей вечной безмятежной жизни вызывает у него жгучее желание рвать когти из этого леса.

Встреча с дану, бестолково торчащими на каменной площади, после представления нас королеве как новых подданных, только усиливает ощущение, что здесь можно загнуться от скуки.

Дану для приличия устраивают нам пир: на краю площади возникает стол с аппетитно выглядящими яствами. Но после рассказа Антония о местном продовольствии, мы с Санаду ограничиваемся напитками.

Цедя сладкую воду из золотого кубка, я поглядываю по сторонам: дану неспешно переговариваются – словно листья шелестят. Обсуждают нас в лабиринте, какие-то деревья. Что интересно – когда на них смотришь прямо, они ослепительно красивы и похожи на людей с острыми ушами, но если расфокусировать зрение и обратить внимание на периферию, то вместо одетых в драгоценные наряды женщин и мужчин видятся не их смутные силуэты, а совсем иные – тёмные создания. Коричнево-зелёные, неестественно (на человеческий взгляд) сложенные. Очень похожие на то существо, что я увидела на поляне со скульптурами, прежде чем оно обрело вид весёлого рыжего мальчишки Антония.

Окидывая взглядом стол с горами жареного мяса и спелейших фруктов, с удовольствием поглощаемых прекрасными дану (наши воспоминания, из которых создаются иллюзии, дают им почувствовать эти вкусы), я не могу не думать о том, что всё это, похоже, иллюзия.

Очень качественная, если верить ощущениям от прикосновения к драгоценной одежде дану или тому же Антонию, но всё же иллюзия.

– А какие у вас ещё развлечения бывают? – с надеждой уточняет оглядывающийся по сторонам Санаду.

Плечи Антония поникают:

– В том-то и дело, что никаких. Но, – его взгляд светлеет, глаза восторженно блестят. – Я надеялся, что вы привнесёте в наш мир что-то новое, покажете развлечения Эёрана. Я слушал, видел – вы умеете развлекаться. Вы научите нас? Пожалуйста!

Антоний молитвенно складывает руки. Марк Аврелий напрягается на моих плечах, хвост нервно подрагивает на моей груди.

Так вот зачем нас сюда привёл Антоний – развлечения устраивать!

– Да, мы умеем развлекаться, – кивает Санаду, но в его эмоциях сквозит беспокойство. – Правда, не уверен, что твои сородичи способны наши развлечения понять.

– Ничего! – отмахивается Антоний. – Главное – начать!

– О, вы уже здесь! – голос Мары сладок, как мёд.

Мы с Санаду медленно поворачиваемся к ней. Мара в прекрасном облегающем платье алого цвета стоит среди таких же прекрасных дану.

Стоит с тарелкой мяса и фруктов в руках.

– Любите же вы поспать, – улыбается Мара и протягивает тарелку нам с Санаду. – Угощайтесь, восстанавливаете силы.

Мы с Санаду смотрим на тарелку. Я опять поднимаю взгляд на Мару и, заломив бровь, уточняю:

– Ты что, эту тухлятину попробовала и теперь хочешь нас накормить, чтобы не так обидно было?

У Мары чуть дёргается уголок губ.

Мне же приходит другая мысль: после человечины ей землишки и гнилых деревяшек погрызть – раз плюнуть. Возможно, она не видит ничего дурного в подобном, если вкус соответствует настоящему, а вампирский желудок хоть долото переварит.

– Не хотите, как хотите, – Мара ставит поднос на стол. – Я всего лишь проявила любезность. Нам ведь и дальше лучше держаться вместе.

– Зачем? – интересуюсь я.

Санаду внешне выглядит расслабленно-небрежно, но внутренне напряжён: условия лабиринта меня больше не защищают.

– За тем, что мы тут единственные вампиры, – назидательно поясняет Мара. – Нам просто стоит держаться вместе.

– Пф! – фыркает Марк Аврелий с моего плеча.

– Зачем? – повторяю я.

Дану откровенно наблюдают за разговором. Мара многозначительно косится по сторонам:

– Думаю, сейчас время праздновать наше становление местными жителями, а не болтать о разном. Наслаждайтесь праздником. – Мара лукаво улыбается Санаду. – И медовым месяцем. Понимаю, что вам нужно насладиться друг другом, чтобы в голове прояснилось. Я подожду.

– Мара, я больше не буду с тобой, – предупреждает её Санаду.

Честно и уверенно.

Но Мара ласково, с понимающим видом ему улыбается, кивает – и отступает в толпу сверкающих драгоценными нарядами дану. Надо признать, в красном платье с вырезом практически до ягодиц Мара выглядит эффектно, но этот откровенный вид не вызывает у Санаду никаких положительных эмоций.

– Это будет тяжело, – со вздохом разворачивается он ко мне.

Невольно фыркаю:

– Представляю, как она будет ночью тайком ползти к нашей полянке, чтобы втиснуться третьей.

– Четвёртой, – поправляет меня Марк Аврелий и, поймав наши недоуменные взгляды, поясняет. – А вы думали, я с этими жить буду? Э, нет! Мне моя жизнь дорога. И честь тоже. И вообще, – Марк Аврелий утыкается влажным носом мне в ухо, – странные они.

Мне же странным кажется Марк Аврелий. Внешне, если не обращать внимание на новые габариты, он прежний, но это сознание, эти разговоры – явно не уровень только научившейся говорить белки.

Что-то странное сотворили с ним дану, так что есть смысл опасаться за жизнь. И может быть даже за честь.

Мы с Санаду переглядываемся. И одновременно приникаем к кубкам с так называемой сытной водой.

Дану, не дождавшись от нас продолжения представления, возвращаются к своим разговорам.

***

Тиха ночь в Лофтийском кантоне. Но спится далеко не всем. Трудятся поздние работники, несут вахту караульные и прочие стражи порядка. Появляется Изрель на телепортационной площадке возле замка отсутствующего правителя.

Охрана безропотно пропускает архивампирессу и в сам замок, и к кабинету сенешаля Эдмунда. Изрель шагает так быстро, что слуги не успевают предупредить о её приходе, так что в дверь она стучит сама и тут же заглядывает внутрь.

Придирчиво оглядывает строгий кабинет, поддерживаемый в столь идеальном порядке, что даже запасные перья тут одинаковые по форме и размеру миллиметр в миллиметр.

Пустует стол с ровными стопками папок и отдельных листов.

Изрель хмурится.

Заходит внутрь, обшаривая взглядом кабинет, подходит к столу и оглядывает листы на них.

– Что-то случилось? – голос Эдмунда раздаётся за её спиной.

Облегчённо выдыхая, Изрель разворачивается:

– Опасалась увидеть записку «Ушёл в отпуск, не ищите».

– Я не Санаду и такого не устрою, – горделиво напоминает Эдмунд. – Мой отпуск запланирован на следующий год.

– Мало ли, дурной пример заразителен, – пожимает плечами Изрель и без приглашения усаживается в кресло для посетителей.

Эдмунд, сдерживая зевок, проходит на своё место и уже из него интересуется:

– Что вас привело, ваше величество? Возникли ещё какие-нибудь проблемы?

– Пока нет, – вздыхает Изрель. – Но, как ты понимаешь, нынешнее исчезновение Санаду отличается от предыдущего.

Соединив кончики пальцев, Эдмунд кивает.

Он понимает: в прошлый раз Санаду исчез на фоне условно безоблачного бытия кантона, когда не имелось острой необходимости в его присутствии как архивампира-правителя.

– Понимаю, что это внутренние дела кантона, – мягко произносит Изрель. – Но нам необходимо знать две вещи: насколько прочна связь Санаду с чарами кантона сейчас и как скоро потребуется его присутствие для их поддержания в текущей ситуации?

Эдмунд медлит, пружинисто напрягая пальцы.

– В общем-то, после всплеска безумия Санаду обновил все магические печати, так что его отсутствие в несколько лет не станет критическим для кантона. К тому же он после отпусков всегда обновлял запас крови для обращения, так что восстановительную вампиризацию мы проведём стандартно. Меня беспокоит другое: его связь с чарами кантона сейчас намного слабее, чем была во время его исчезновения в непризнанном мире.

– Слабее? – Изрель не переспрашивает, просто выражает недоумение.

Понимая это, Эдмунд всё же кивает:

– Да, причём сильно слабее. И какая-то… прерывистая. Хотя жизнь его, судя по цвету печатей, вне опасности.

– Непризнанный мир – это и так самая дальняя дыра, куда может занести главу кантона, – Изрель хмуро постукивает коготками по подлокотнику. – Что Санаду ещё учудил?

Эдмунд пожимает плечами: с фантазией у него плоховато, поэтому представить, как Санаду мог исчезнуть из тюрьмы и настолько заблокировать связь с магической системой кантонов, Эдмунд не может при всём желании. Зато документы у него в полном порядке.

***

– Я сдаюсь! – выдыхает Санаду, разглядывающий небо в просвете между ветками.

– И толку от того, что ты сдаёшься? – интересуюсь я.

Мы лежим рядом, локти наших подложенных под головы рук соприкасаются.

– Мда, мне тоже интересно, – сообщает Марк Аврелий, лежащий на моховом покрове между нами.

– Вот именно! – Антоний, выбравший место сбоку от меня, продолжает наблюдать за небом. – Кстати, а ты во что-то играл? Ведь, чтобы сдаться, нужно во что-то играть. Так во что ты играл? Расскажешь?

– Нет, иногда можно просто сдаться, – поясняю я вместо прикрывшего глаза Санаду.

Мы тут уже неделю, и это самая ужасная неделя в моей жизни.

Ни дел, ни развлечений, ни уединения.

Желание сбежать становится всё более навязчивым, хотя дану ничего плохого нам за это время не сделали.

Вот только как при таком надзоре искать способы побега?