Глава 9

Мне приходится качнуться несколько раз и заплатить вспышкой головной боли, чтобы сесть.

Чем меня вчера напоили? Чем я думала?

Закрыв лицо руками, пытаюсь вспомнить, но… бедный мой мозг. Интоксикация просто чудовищная. Настолько, что я лишь несколько минут спустя осознаю, что на мне кружевная сорочка. И судя по тому, что я знаю о местной моде, довольно фривольная.

Откуда? Надеюсь, мы магазин ночью не грабили…

Хотя ограбление магазина может оказаться не самым эпическим вариантом получения этой штучки.

Зевнув, собираюсь встать, как вдруг за ванной раздаётся шорох.

– Есть здесь кто-нибудь? – мой голос звучит так сипло, что на месте гипотетического злодея я бы десять раз подумала, стоит ли лезть к его обладательнице.

Вместо ответа оттуда раздаётся тяжкий-претяжкий вздох.

Ванна чуть сдвигается, и в узком пространстве между ней и стеной показывается Антоний. Антоний в чёрной шёлковой пижаме в цветочек. Точнее, в верхней части пижамы, но рубашка закрывает его до колен. И выражение морды у огромной белки крайне укоризненное.

Чашка в его лапе пробуждает у меня дикую жажду и надежду, что это нечто целебное. Рассольчик какой-нибудь. Да я даже на волшебный чай согласна: пусть все вокруг деревьями кажутся, только бы легче стало!

И вообще, должны быть в волшебном мире волшебные спасительные средства.

– Пить, – выдавливаю с самым жалобным видом.

Антоний тяжко вздыхает, протискивается в щель и вытягивает лапу с чашкой.

В ней вода. Просто холодная вода, но даже это – наивысшее счастье. Оторвавшись от чашки, неопределённо указываю на ванну и кресла:

– Ты принёс?

Шерстинки на беличьей морде разглаживаются, придавая ей дружелюбный вид, губы растягиваются в подобии улыбки (но больше похоже на оскал). Антоний гордо выпячивает грудь и кивает.

В этот момент ванна, качнувшись на софе, начинает заваливаться прямо на длинный пушистый хвост.

– Осто… – моя попытка предупредить запаздывает: Антоний резко уменьшается и, выскочив из пижамы, ныряет под кровать.

Со скрежетом и скрипом шикарная ванна процарапывает бортиком стену и оседает на пол.

– Антоний, а когда мы договаривались перенести её ко мне, мы подключение к канализации и водопроводу обсуждали? – выдав эту тираду, с сожалением заглядываю в опустевшую чашку: в горле першит.

В ответ Антоний невнятно пищит из-под кровати, но, подозреваю, столь важный аспект, как коммуникации, мы в моём дивном состоянии не обсудили.

Хлоп!

Грохот телепортации оглушает подобно грому. Чашка выпадает из руки, я зажмуриваюсь и хватаюсь за голову, с ужасом жду звона разбитого фарфора, но его нет.

Открываю глаза.

Практически передо мной стоит Санаду. Отвратительно бодрый, свежий и красивый. Ещё и улыбается, гад вампирский. В одной руке он держит уроненную мной чашку, а в другой кружку… и горьковатый аромат свежего кофе разливается по комнате.

– Моральная компенсация, – Санаду протягивает мне кружку.

– Маловато, – кружку я жадно хватаю, – за мои мучения.

– Что же ещё вы хотите? – Санаду многозначительно кивает на его ванну и отчаянно пытается сдержать улыбку.

Безуспешно.

– Ваши радостно блестящие глаза, – я глубоко вдыхаю аромат кофе, – и улыбка намекают, что вчера я вас знатно повеселила.

– Да, вы так отчаянно пытались утащить ванну, что я не мог вам отказать.

– И кресла. – Осторожно прижимаюсь к кружке и позволяю чёрной жидкости добраться до губ: температура нормальная.

– И кресла, – шире улыбается Санаду. – Как хорошо, что вы прознали не обо всех.

Кофе проливается в рот, тёплой волной прокатывается по горлу. Помимо горчинки в нём есть что-то ещё, и судя по разливающемуся по телу ощущению блаженства и отступающей боли, это нечто лечебно-волшебное.

– Спасибо! – моей благодарности нет предела, взяла бы и обняла, если бы не его вопиющая лучезарность. – Так что вчера произошло?

– Эм, – Санаду явно борется с улыбкой и снова безуспешно, глаза у него радостно блестят. – Вы требовали компенсацию за то, что я вас напоил. Опять.

Судя по его веселью, я даже в самом неадекватном состоянии не рассказала о работе на Танарэса.

– Простите, – вырывается как-то само собой.

– Да ничего страшного! – отмахивается Санаду. – Вы очень миленькая и забавная в таком состоянии.

– Надеюсь, в этот раз я не жаловалась на земную жизнь? – спрашиваю, а к щекам приливает жар.

– Нет, – улыбка Санаду тускнеет лишь на краткий миг. – Вы давали любовные советы Дариону…

Вздыхаю.

– …жаловались на слишком длинную рабочую неделю.

Ну, это ничего страшного.

– …обещали укрепить зубы и покусать Танарэса, если он ещё раз вас схватит.

– А это реально? – исподлобья смотрю я, и Санаду чуть отводит взгляд. – Вы же говорили, что для обращения в вампиров вас кусают, значит, вашу кожу можно прокусить. Для этого надо укрепить зубы? Или вы шутили?

– Обычно вампиры сами дают кровь на обращение, – Санаду улыбается, но взгляд у него серьёзный. – И я не слышал о случаях обращения через покусание вампира в том смысле, в котором вы подразумеваете. И… прошу простить. Подозреваю, Танарэс специально провоцирует меня проявлять вам больше внимания, чтобы выманить мою бывшую невесту. Наверное, он полагает, что она станет к вам ревновать.

– А это не так? – вглядываюсь в его лицо, пытаясь угадать эмоции и мысли, но со своей лёгкой полуулыбкой Санаду сейчас непроницаем.

– Такая вероятность существует. Но… всё, что я о ней знаю, заставляет меня думать, что она скорее поверит в то, что я встречаюсь с вами ей на зло или пытаюсь безуспешно с вами забыться, чем в то, что я вами всерьёз увлечён. Боюсь, Танарэс недооценивает самолюбие Мары.

Вот вроде радоваться надо, а я… вдруг хочется спросить: это правда? Вы действительно не можете её забыть, и я кажусь лишь её невразумительной, блеклой заменой?

Санаду так внимательно всматривается в моё лицо, словно надеется таким образом прочитать мысли. А я не хочу, чтобы он о них догадывался, поэтому как можно бодрее уточняю:

– Она настолько самолюбива?

– Хм-м, – Санаду ставит чашку на бортик ванны и сцепляет руки за спиной. Он смотрит чуть в сторону. – Скажем так, я достаточно интересен девушкам, несмотря на мои явные издёвки. И я никогда не вступал со студентками в отношения. Но Мара, как мне кажется, даже мысли не допускала, что я могу ей отказать или предпочесть кого-нибудь другого.

А мне вспоминаются слова Танарэса о том, что мне для полноты образа не хватает… как он там сказал? Фонтанирующей сексуальности? Вопиющей сексуальности? В общем, что-то про сексапильность.

– Похоже, вас сразу взяли в оборот, – хмыкаю я.

И Санаду с усмешкой разводит руки в стороны:

– Так и есть, – он смотрит на меня и опять отводит взгляд. – Ладно, антипохмельным с кофе я вас снабдил. Сегодня, согласно нашей договорённости, у вас внеплановый выходной. Хотя от него и осталось немного. Так как вам здесь… – он косится на ванну и опять подавляет усмешку, – явно будет тесновато, предлагаю вернуться в мой особняк. Тем более, я так и не понял причин вашего внезапного желания переселиться.

– Я не объяснила?

– О, несмотря на все мои уговоры поделиться аргументами «за» и «против», вы были абсолютно непреклонны в намерении сохранить их в тайне. Так почему вы хотели срочно переехать?

Пожимаю плечами, и Санаду, мазнув по ним взглядом, снова смотрит в сторону.

– Ладно, хорошего вам дня.

Кивнув, он с хлопком и всполохом сероватого дыма исчезает. На этот раз звук телепортации не оглушает и не пытается выбить мозг из черепной коробки.

А ведь я так и не спросила, почему напилась, хотя собиралась оставаться трезвой.

Из-под кровати, цокая коготками, вылезает Антоний. А за ним – Марк Аврелий. Или наоборот? Две белки внимательно смотрят на меня, блестят чёрные бусинки глаз.

Первый бельчонок вырастает и натягивает на себя пижамную верхушку. А второй взбегает мне на плечо и щекотно охватывает шею хвостом. Я не ошиблась, сразу правильно их определила.

Но почему вчера пила? И какие советы давала Дариону, если сама в отношениях не смыслю?

Задумавшись, перевожу взгляд на опущенную на колено кружку с кофе, и вдруг осознаю, что всё это время перед Санаду я сидела в одной ночной сорочке.

Кружевной ночной сорочке. И хотя кружева по земным меркам довольно плотные, но всё равно… видно слишком много.

Жар приливает не только к лицу, он охватывает уши и шею, я прямо чувствую, как краснею… Ужас!

И вообще глупо! Я же перед Санаду практически голая вышла из реки и нормально было, а сейчас чего смущаюсь? Я не стыжусь своего тела и спокойно отношусь к таким вещам, ведь это ничего не значит. Точнее, значит ровно то, какой смысл мы вкладываем в те или иные действия и образы. И для меня обнажённое тело всегда было лишь одним из естественных состояний человека.

Я не должна была смущаться. Не до полыхания ушей точно!

И что Санаду обо мне подумал? И какая мне разница, что он там подумал и как меня оценил?!

Не думать об этом! Не надо об этом думать!

– О-р-р! – отставив кружку, я закрываю горящее лицо руками.

***

Свои дальнейшие планы Санаду приходится сдвинуть, чтобы принять ледяной-ледяной душ. В гостевой ванной он стоит, упираясь лбом в стену. Мощные струи барабанят по затылку, обнажённым плечам, стекают по телу, не в силах сразу погасить пожар плоти.

Мысли Санаду то и дело возвращаются к образу обтянутой тонкими кружевами Клео. Обтянутой провокационно. Чувственно. Слишком желанно.

И ведь сам виноват – сам выбирал эту «гуманитарную помощь попаданке» после того, как Клео пожаловалась на нехватку одежды.

Но постепенно холодная вода делает своё дело, и Санаду оставляет сожаления. Он покидает спасительный поток. Магия осушает его, в задумчивой рассеянности Санаду надевает непривычно щегольской костюм.

На стадии застёгивания серебряных пуговиц с рельефным узором из лун и вьюнка, Санаду вдруг почти стыдно за попытку казаться красивее. За это роскошное одеяние, так непохожее на всё то, что он носил в своей человеческой жизни. За то, что всё меньше остаётся от него настоящего, хотя он изо всех сил старается помнить о прошлом, о том, кем и каким он родился, где вырос. Архивампир, глава кантона – эта маска, высокий статус постепенно вытесняют того простого, беззаботного и свободного хорошего парня, каким он был первые тридцать лет своего бытия.

И ведь он почти вернулся к себе прежнему рядом с Клео, но едва возникли трудности – прячется за красивую ширму, строит из себя непонятно кого.

Вздохнув, Санаду встряхивает головой. Он не любит предаваться тоске: она противоречит его ещё живой сути. «Наверное, я никогда не смогу понять Танарэса и этот его бесконечный, глубокий траур», – так много раз думал Санаду, так он думает сейчас.

И в гостиную выделенных Никалаэде Штар, его вольно-невольной обращённой, покоев он заходит с привычной ухмылочкой и подколкой:

– Что, полуушастого своего ждёшь?

Ника опускает на колени учебник и жалобно вздыхает. Ему не надо лезть в её мысли, чтобы понять, сколько «хорошего» она о нём сейчас думает.

– Ты не жди, – продолжает Санаду, вытаскивая из галстука булавку. – Ты его на предложение руки и сердца стимулируй. Бюст там слегка приобнажи, но трогать не давай. Поверь, это работает куда эффективнее, чем разрешение себя пожамкать в тёмном уголке, пока добрый наставник не видит.

Все попытки Ники казаться равнодушной проваливаются в Бездну, она поджимает губы, но пухленькую белую ручку протягивает. Отворачивается. Санаду подхватывает её палец с аккуратным ноготком, украшенным изображением порхающей бабочки, и приставляет острие булавки к коже.

Юный вампир, Ника ещё не обзавелась защитой, как у старших и у него – её плоть слаба. На её шее, сейчас хорошо видной под высокой причёской, с милым рыжим завитком, вздыбливаются мурашки. Она вся замирает. Сама Вселенная будто замирает, и сердце Санаду тоже. Рот наполняется слюной, клыки непроизвольно заостряются. Память… о, он многое бы отдал, чтобы сейчас его память заткнулась хоть даже навсегда.

Мириады образов за миг между поднесением булавки и коротким уколом. Мириады образов, сосредоточенные во вспухающей рубиновой капле. Ощущение магии – острое, пьянящее, словно драконье огненное.

Чувство власти над этой плотью – даже несмотря на примесь крови Вааразариза. Раздражение на примесь. Осознание собственной алчности. Маленькая пытка для воли: знать, что ты можешь превратить живое существо в раба, в свою марионетку. И знать, что не будешь этого делать.

Стальная игла оттягивается с пальца вместе с мизерной капелькой крови.

Всего миг для её получения – но кажется, что за него пролетела целая жизнь. И Санаду по собственному опыту знает: Ника чувствует то же самое. Чувствует, что он забирает себе её частичку, но ничего не даёт взамен.

Сжав мгновенно исцелившийся палец в кулак, Ника зябко поводит плечами. Санаду телекинезом набрасывает на неё тёплый плед.

– Спасибо, – голос у него тоже тёплый, как и полагается хорошему парню, вынужденному делать не очень хорошие вещи ради всеобщего блага.

Ника на него не смотрит, но кивает.

– Это не продлится долго, – обещает Санаду.

Капелька висит на острие, острие – над его ладонью. Санаду стремительно выходит, но не для того, чтобы скорее избавить Нику от напоминаний о случившемся, нет: для того, чтобы за дверью скорее положить эту мизерную капельку на язык и ощутить прилив… сил, юной жизни, магии.

Ну и тягу к сладкому заодно. Но это мелочи.

Борясь с нахлынувшей наркотической бодростью и неуместной радостью, Санаду вприпрыжку спускается на первый этаж своего академического особняка и через кухню (подхватив кексик) под раскатистое «Хр-р-р-р» сбегает в погреб. Погреб маленький в сравнении с дворцовым в кантоне, но с приличным количеством полных бочек и бутылок.

Точнее, это количество было приличным раньше (да буквально вчера!), а не теперь, когда погреб содрогается от титанического сдвоенного храпа.

Рядом с разбитой бочкой, развалившись пузом на меховом покрывале (так и не отправленном Риэль Аранской – что на взгляд Санаду благотворно скажется на выживании одного медведеоборотня), храпит демонокот Шаантарэн. На его мохнатой голове сверкает пяткой ножища Дариона. Вторая нога, в сапоге, почти не видна под подбородком Шаантарэна со стекающей дорожкой слюны. Дарион лежит на спине. Одна его рука стискивает три из семи хвостов. Вторая крепко прижимает к груди мятые листы, криво исписанные советами Клео об отношениях.

– Как жаль, что здесь не держат фотоаппаратов, – вздыхает дожевавший кексик Санаду. – Такая композиция пропадает!

Его мучает, прямо терзает проблема выбора: принести сюда колонку и врубить тяжёлый рок или сходить за кастрюлей побольше и побить поварёшкой по её дну над головами похмельных?

Оба варианта Санаду чертовски нравятся!