Глава 37

Итак, я на территории Санаду, и эта территория расскажет о нём больше, чем тысячи слов.

С уборкой решаю просто: книги по ходу своего движения собирать в стопки, рваные бумажки складывать в углу, а мелочи — на столе.

Его массивные ящики с резными панелями и изящно отделанными ручками-драконами тяжеленные. Оттаскивая их на место, ворчу:

— Марк Аврелий такое бы не закинул далеко! Это и дураку понятно, просто кто-то вредный-бледный подрядил меня на уборку.

Ну а дальше собираю изящные и дорогие на вид письменные принадлежности, блокноты с абстрактными узорами (кое-кому вредному нужно закупить раскраски-антистресс).

Среди бумаг валяется старенький калейдоскоп. Я заглядываю в стёклышко на просвет: работает. Считается, что его узоры всегда уникальны, но это актуально для человеческой жизни — времени не хватит прокрутить столько раз, чтобы увидеть повторение. А к архивампиру это относится?

Складываю в большую кучу кроссворды, головоломки из металла и дерева, шахматы, карты и кубик Рубика (не собранный).

Удивляет многочисленность всяких бусин и камушков. Сувениры из мест путешествий?

Странными тёплыми кристаллами набиваю целый ящик. Деньги отправляю в соседний (не грабители здесь работали — они бы такую горку золота и серебра не оставили).

Книжные интересы у Санаду разнообразнейшие: художественная литература, алхимия, мемуары, математика (в том числе задачники, набитые листами с решениями примеров), магическая наука, история Эёрана и других миров. Много стихов о природе. И совсем маленький, затёртый — сильно затёртый прикосновениями — томик баллад о любви. Его я забрасываю за шкаф — что-то мне подсказывает, что Санаду этой зачитанной книжечки устыдится.

Как и я, он делает пометки на страницах. Некоторые надписи за давностью лет почти выцвели. Порой это отсылки к другим книгам или данным. Иногда всякие «опровергнуто», «доказано иное, см…», «подтверждено», «обратить внимание».

Всё это рассказывает о его характере, надо лишь верно интерпретировать.

Возможно, я иду на поводу у шаблонов, но яркие, притягивающие взгляд вещицы, слишком разнообразные интересы в чтении, головоломки, исчёрканные листы блокнотов кажутся мне отчаянной попыткой Санаду себя занять.

Последний ящик стола нахожу не сразу: слишком завален книгами. Он перевёрнут вверх дном. Сначала складываю книги в стопку, затем берусь за ручку и дёргаю вверх. Из ящика вываливаются папки.

Рыться в документах я не собираюсь, так, если только мельком глянуть, и пока встречались лишь финансовые расчёты, характеристики студентов, записи о лекциях. Сейчас я бы тоже лишь поверхностно скользнула взглядом, но слово «иномиряне» заставляет сосредоточиться.

«Иномиряне, отказавшиеся от обучения, № 197»

Лишь прочитав название несколько раз, осознаю, что сжимающие ручку пальцы дрожат от напряжения. Опустив ящик на пол, беру папку.

Листаю, скользя взглядом по протоколам с незнакомыми именами, пока среди относящихся к «Терре» не нахожу знакомое. И протокол заполнен знакомым по книгам почерком.

«Мир: Терра (непризнанный)

Пол: ж

Имя: Алевтина Пропадалова

Возраст: 18 лет

Прибытие: стандартное, через манок при схождении миров

Обучение: отказалась

Магия: отказалась, стандартный протокол

Отказ прошёл без осложнений, последствий для здоровья не зафиксировано

Направление: поселение Отверженных

Куратор прибытия: Санаду Лофтийский».

На этом же листе, ниже, заполнен протокол возврата.

«Имя: Алевтина Пропадалова

Возраст: 22 года

Проявления источника: не фиксируются

Память: стёрта дежурным менталистом Д. Адисом

Отбытие: стандартное, через манок при схождении миров

Возврат прошёл без осложнений.

Куратор отправки: Энтон Харт».

Бабушка. Это ведь моя бабушка! И никто не обратил внимания на её беременность.

Дыхание перехватывает, живот стискивает спазмом. Вокруг темнеет, мир сужается до моих судорожно дрожащих рук и листов с ровными чернильными надписями, которые я перебираю и перебираю, вчитываясь в сухие сведения, за которыми — судьбы людей.

Кураторами от Академии в протоколах числятся то Санаду, то Эзалон. Каждый лист в этих папках — сведения о тех, кто отказался от магии и вернулся домой, потеряв несколько лет жизни и память об Эёране.

Здесь есть мама — её прибытие, как и моего отца, курировал Санаду. Они одновременно тут оказались! Возможно, их отношения начались ещё в Эёране! Просто они об этом не помнили. А вот дядю встречал Эзалон. Прабабушку — Санаду. Она сразу после замужества пропала, вернулась через два года. Зато прапрабабушку — опять Эзалон.

И вроде понимаю, что это было давно, но меня лихорадит. Трясёт. И челюсть сводит спазмом, до скрипа зубов.

Сколько проблем пережила бабушка из-за беременности неизвестно от кого. Как трудно было прабабушке, когда все считали, что она сбежала с любовником, а потом тот её бросил? Муж её не простил, не поверил, хотя даже бабушкина девичья фамилия напоминает о семейной проблеме. Сколько раз моим маме и папе, остальным говорили, что они сумасшедшие.

Не были они сумасшедшими. Их чуткость к эмоциям других людей — не безумие. Это проявление ментализма, потому что (если верить учебнику) самое базовое в нём — острое восприятие окружающих — основано не на магии. Эти способности не смогли уничтожить полностью. И ощущение огня у отца, наверное, просто отголосок его магических способностей.

А ведь до попадания сюда я тоже была уверена, что мои родители тронулись умом, а бабушка рассказывает о том, что её инопланетяне похитили, из-за старческого маразма.

Дышать невозможно. Кабинет теперь кажется сумрачным и враждебным, словно шкафы хищно щерятся полками, а стол — затаившееся чудовище.

Руки подрагивают, когда я складываю папки и накрываю их ящиком стола. Поднявшись, пинком опрокидываю на него стопки книг, снова погребая под ними.

Меня будто шатает, когда я подхожу к окну и рывком открываю раму. Вдыхаю свежий воздух. Дышу как можно глубже, старательно расправляя стиснутые спазмом рёбра, заставляя мышцы живота расслабиться.

И вроде с самого начала поняла, что мои родные попадали сюда, отказывались от магии и возвращались домой без воспоминаний. Но убедиться в этом вот так, по сухим протоколам, видеть, что с ними поработал мужчина, вроде бы проявляющий ко мне доброту — мужчина, которому я жаловалась на эту несправедливость, рыдала на его плече, а он утешал! — противно.

Просто противно, как будто он меня в чём-то обманул или предал.

***

— Мне надо отлучиться, — развеивающий письмо Мары Санаду понимает, что с голосом что-то не так, ещё раньше, чем Эзалон удивлённо к нему поворачивается.

Эзалон наклоняет сотканную из нитей голову. Его алые глаза, из которых «вытекают» и колышутся вместе с чёрными такие же алые нити, меняют форму. Это может значить полный подозрения прищур, но Санаду плевать.

Главное — оказаться как можно дальше.

Чтобы не чувствовать на периферии нервов зудом и дрожью, ускоряющимся сердцем, как отчётливее становится ощущение присутствия Мары.

Она от него не скрывается.

Она достаточно безумна, чтобы, как и обещала в записке, прогуляться по лесу возле Академии.

А он просто должен оказаться как можно дальше.

Не встречаться.

Даже близко не оказываться.

— Хорошо, — жутко шелестит в этой форме голос Эзалона. — Я сам их накажу.

Кивнув и ощутив, как подтверждение Эзалона на миг приоткрывает защиту, усиленную из-за навязчивости архивампиров, Санаду телепортируется не задумываясь, по наитию.

Дымка телепортационного заклинания не успевает опасть, когда он понимает, что переместился к ресторану Столице, в котором часто бывал с Марой.

Или с Марой и её подругой Нильсэм, хвостиком за которой ходил её старший брат Танарэс.

Вздрогнув, Санаду вспоминает самые дальние из известных ему координат и телепортируется в горы. Ледяной ветер ударяет его в лицо, пробирается под лёгкую одежду, позволяя немного отвлечься от воспоминаний — до сих пор острых, как лезвия бритвы.

***

Волкооборотня я замечаю издалека по торчащему из-за дерева хвосту. Студент, отдыхающий на полпути между центральной площадью и общежитием, удивления не вызывает: мало ли какие у него дела. А я просто тяну за ниточку парящую платформу с учебниками по некромантии.

Но морда выглядывает из-за ствола, жёлтые глаза вспыхивают на солнце, и хотя оборотень ещё ничего не делает, как-то сразу понимаю — по мою душу явился.

А уж когда он, воровато оглядываясь, направляется к дорожке аллеи, сомнений не остаётся.

Наверное, из-за тех протоколов по иномирцам у меня нервы на взводе и дурное предчувствие от всего.

А может, дело в обеспокоенности, явно читающейся в поведении волка.

Он, неловко перебирая лапами, бочком, приближается ко мне:

— Мой господин просил тебя позвать. Говорит, вы знакомы. — Волк заглядывает в лицо, помахивает опущенным хвостом. — Он на полигоне. Не бойся: выходить за территорию Академии не обязательно, ты будешь под присмотром охраны. И он говорит, что хочет сделать тебе деловое предложение. Ты же из другого мира, тебе нужны деньги и связи, да?

— Твой господин — Шаантарэн?

Фыркнув, волк мотает головой:

— Нет, мой господин — архивампир Танарэс.

Имя вроде знакомое…

Деньги и связи нужны, стоит взглянуть на этого господина, узнать, чего хочет. Может, контрабанду или доставку бельишка с Терры наладить? Я же любопытная, потом вся изведусь вопросами: а кто? а почему? а зачем?

Вместе с оборотнем возвращаюсь обратно, сворачиваю на аллею, ведущую мимо основного корпуса, строений щитовиков и боевиков. Уже отсюда видно, что ворота открыты. Караул из охранников в синих мантиях тоже на месте.

Несколько студентов в просторных тренировочных костюмах возвращаются с полигона, о чём-то бурно переговариваясь. Косятся на меня и волка, но без особого интереса.

Останавливаюсь в трёх шагах от ворот и, насколько хватает обзора, осматриваю полигон и трёхъярусные зрительские трибуны. Деньжат я хочу, но не настолько, чтобы бросаться куда-то очертя голову.

Мужчину, сидящего почти напротив входа, узнаю не сразу.

Слишком пьяна я была, когда он говорил Санаду, что хочет заполучить голову… Мары, кажется.

Понятно: хочет, чтобы я сообщила ему, если узнаю о появлении этой неведомой Мары в Академии или рядом с Санаду. А что ещё может хотеть вампир, видевший меня в столь тесном контакте с Санаду, и, похоже, подозревающий его в укрывательстве врага?

— Держи, — я скидываю оборотню верёвочку от парящей платформы с книгами, и направляюсь к господину Танарэсу. Он сидит, облокотившись на колени, но в этой подчёркнуто расслабленной, вроде бы усталой позе, в том, как он нервно мнёт ладонь пальцами, сквозит напряжение.

Что это за Мара такая?

Ветер колышет длинные волосы вампира. Он пристально следит за мной, и в тёмных глазах мне чудится какой-то болезненный, с ноткой одержимости, блеск.

Деревянные ступени слегка поскрипывают под моими туфлями, тёмный подол раздувается от порывов ветра, и я придерживаю его.

Сажусь рядом с Танарэсом.

Он искоса следит за мной.

Ну просто встреча шпионов! От этой напыщенной серьёзности становится смешно, и я прикусываю губу.

Волкооборотень ждёт в воротах Академии, держа парящие учебники за верёвку, словно воздушный шарик.

Охранники наблюдают за нами из-за углов арочного проёма. Бедные парни не знают уже, чем заняться. Гадают, наверное, не романтическая ли это встреча.

— Ну, сколько вы мне заплатите и за что конкретно? — спрашиваю я, раз господин Танарэс изволит нагнетать мрачность.

— Сто имперских золотых за информацию о контактах Санаду с Марабелл, Марой. Тысячу — в случае, если эта информация приведёт к её поимке.

— Голову отрубать не надо? — в шутку интересуюсь я, и Танарэс прожигает меня суровым взглядом:

— Нет, я сам отрублю.

Мило.

Он опускает взгляд на свои напряжённые пальцы, продолжает мять ладонь:

— И у тебя не получится. Твоя задача — просто передать мне информацию и не попадаться ей на глаза.

— Насколько она опасна?

— Очень. Подозреваю, она архивампир. Но она — менталист. А на тебе, насколько мне известно, абсолютный щит. Это значит, что ни она, ни Санаду не узнают твоих мыслей, а если не видят — не могут тебя почувствовать. Это даёт возможность шпионажа.

— Почему ты хочешь её убить?

Вздохнув, Танарэс поднимает взгляд на блёкло-голубое небо.

— Вампирам запрещено пить кровь и жизни других существ, потому что здесь, в Эёране, достаточно магии для нашей жизни. Но есть те, кто считают этот запрет необоснованным. Как и ограничения в количестве вампиров. Самые радикальные представители этих взглядов создали орден Неспящих. Это кровопийцы, преступники и сумасшедшие. Они убивают ради удовольствия. Завершив обучение менталистике, моя сестра Нильсэм и Мара отправились к Неспящим, чтобы шпионить за ними и положить конец убийствам. Мара всех предала, раскрыла Нильсэм перед Неспящими, и мою сестру убили.

— Мара была для Санаду просто ученицей или чем-то большим?

— Он обратил её в вампира. Она была его невестой.

— Полагаете, их отношения продолжаются? — я невольно вспоминаю его странную реакцию на письмо, как он его сжёг, словно следы заметал.

— Вряд ли: Санаду у нас категорически против убийств, особенно тех, которые можно избежать, — Танарэс горько усмехается. — Но он отказался искать для нас Мару. Единственное, чего удалось добиться — обещания, что он сообщит о её появлении и попытках с ним связаться.

— Но вы в это не особо верите?

— Скажем так, у нас есть основания считать, что они никогда не причинят друг другу вреда. По крайней мере, прямо и осознанно.

Мурашки стаями бегут по спине от его интонаций.

Но…

Холод разливается внутри от воспоминания, как я плакала на плече Санаду. И что он позволил это, не остановил мои излияния, не признался, скольких моих родных обрёк на беспамятство.

А ещё мне придётся как-то устраивать здесь свою жизнь. Надо пользоваться случаем.

Моя стипендия — серебряная монета и десять медных. Припоминаю цены в торговой лавке.

Одежда Танарэса выглядит дорого, как и булавка в галстуке, перстни на руках. Обращение «мой господин» тоже намекает на некоторую состоятельность. Информация ему очень нужна.

Посчитав всё в уме, отвечаю:

— Санаду предложил мне должность секретаря, я не хотела соглашаться, но могу пересмотреть решение. Мои расценки: сто золотых в неделю за то, что я вообще этим занимаюсь, тысяча — за подтверждённые сведения, и десять тысяч — за сведения, которые приведут к поимке Мары. И ещё мне нужен её портрет. Желательно, образец почерка — на случай, если увижу записку от неё.

Развернувшись, Танарэс пристально меня рассматривает. Недоверчиво так. Его ноздри слегка трепещут, словно он принюхивается.

— Вы осознаёте масштаб цен?

— Вы осознаёте, что предлагаете мне соучастие в поимке опасной преступницы, которое может ухудшить мои отношения с соректором?

Помедлив, Танарэс достаёт из внутреннего кармана сюртука кожаную папочку.

В ней всего два листа.

Страница лекций по менталистике, заполненная летящим изящным почерком.

И портрет.

Теперь понимаю, почему у Санаду немного неадекватное отношение к рыжим: Мара рыжая. И чертовски красивая!

— Она в розыске по всему Эёрану, — поясняет Танарэс. — И в признанных мирах тоже, поэтому может изменить цвет волос, да и внешность в местах, не защищённых от иллюзий. Но в Академии защита стоит.

— У вас есть бумага для составления договора? — я с трудом отрываюсь от разглядывания портрета: может, это искажение восприятия, но в чертах Мары есть что-то хищное.

— Какого договора?

Заглядываю в глаза Танарэса и объясняю, как маленькому:

— Договора найма меня для поиска Марабелл. Будем считать, что я частный детектив.

Вдруг потом этот стаж при устройстве на работу пригодится?