Глава 6

Эзалон, не дождавшись ответа, уныло сворачивает лист со схемой вышивки:

— Не хотел без тебя решение по демонам принимать.

— Да я только за! — Санаду смотрит в потолок. — Ты демон, тебе лучше знать, как их учить. Я всецело полагаюсь на тебя в том, что касается этих новых студентов.

— А документы на иномирца заполнить?

— Не могу: у меня же депрессия! И экзистенциальный кризис личности.

— Это слово даже заклинанием не переводится, — сообщает Эзалон.

— А я разве в этом виноват? — пожимает плечами Санаду.

Некоторое время Эзалон сверлит Санаду недовольным взглядом и бомбардирует всплесками раздражения. Но ментальный щит Санаду спасает его от постороннего влияния.

В конце концов, Эзалон телекинезом отправляет в него бумажный шарик. Но Санаду стремительно перехватывает его у своего лба.

— Я сделал всё, что мог, — поясняет Санаду из состояния глубокой задумчивости: он крутит в голове беседу с Клеопатрой и как нёс её, потерявшую сознание, к целительнице, как устраивал в общежитии, хотя не соректорское это дело!

— Ты должен был подобрать слова, которые испугают иномирца и заставят отказаться от обучения.

— Абсолютный щит, — Санаду обращает пойманную бумажку в прах.

Ментальная защита, полностью скрывающая мысли и чувства. И как тут подбирать пугающие выражения?

Видеть разумное существо, но не чувствовать — настоящая пытка для менталиста. Особенно для того, кто привык злоупотреблять своими способностями.

Это раздражает Санаду.

Заставляет чувствовать себя уязвимым.

Всё внутри него требует разбить эту защиту, проникнуть в мысли, наказать за зуд этого желания.

Впрочем, последнее присуще не каждому менталисту. Но у Санаду проявляется очень остро.

Эзалон с мученическим видом откидывается на спинку кресла:

— Амулеты?

— Никаких амулетов не было, я проверил.

Абсолютный щит значит либо шпиона, либо менталиста с большими проблемами. Неосознанно такая защита возникает, когда последние пугаются дара или интуитивно закрываются от атак других менталистов. Такими студентами занимается лично наставник. И Эзалон почти сочувствует Санаду, покашливает:

— Ничего, подобный опыт у тебя есть, на индивидуальных занятиях разберёшься с этим щитом.

— Нет.

— Почему?

— Я тут подумал и решил, что больше не занимаюсь со студентками индивидуально.

— Студентками? — с подозрением переспрашивает Эзалон.

— А я разве не сказал, что это девушка? — рассеянно уточняет Санаду.

— Ладно, девушка, так девушка. Документы всё равно надо заполнить, — Эзалон взмахивает рукой. В одном из низких шкафов открывается ящик и оттуда телекинез выносит толстую папку с шестьюдесятью восемью требующими заполнения бланками о принятии иномирянки на обучение. Бросает её на грудь Санаду. — Хорошо, что я заказал и такие бланки. Как чувствовал.

— Раз чувствовал, надо было меры принять. Что мы с ней с середины года делать будем?

— Поставим с демонами учиться.

Обнимая толстую папку с документами, Санаду размышляет. Ситуация безвыходная: ломать щит нельзя — так можно разрушить психику. Наставник менталистов должен в разговорах нащупать причины блокировки, вслепую распутать чужие страхи, чтобы обучить контролю над даром.

А Санаду слишком привык просматривать эмоции и мысли студентов, чтобы делать неприятные, но не убийственные замечания и так держать дистанцию в этой тонкой науке, подразумевающей единение разумов и чувств.

С Клеопатрой будет полная непредсказуемость. Никакого контроля её реакций и возможности чётко выстраивать границы.

«Это точно закончится катастрофой, если не удастся свалить всё на Эзалона», — Санаду косится на него:

— Раз она будет заниматься с твоими демонами, поработай с ней сам.

— У меня не хватит опыта. — Эзалон с печальным вздохом убирает схему вышивки в стол. — И дел много. Демоны опять же. Среди них только стихийники. Займись этой девушкой.

— Нет.

— Послушай, — Эзалон чешет старый шрам на голове. — Эту проблему со щитом надо решать: мы не можем выпустить неподготовленного менталиста.

— Если ментализм будет единственным выраженным талантом — не можем, но если будут другие — мы можем подготовить только по ним. Подобное разрешено уставом Академии.

— Санаду, — выдыхает Эзалон, — но это… это нечестно! Ей же всё равно придётся этому учиться, искать потом менталиста для тренировок, и это обойдётся очень дорого.

Он не горит желанием связываться с жителями непризнанных миров, но уж если те стали студентами — они студенты и имеют право на всё.

Санаду кривит губы. Эзалон продолжает увещевать:

— Разве тебе не интересен этот случай?

— Нет, — откровенно лжёт Санаду.

— Это твоя обязанность.

Санаду резко садится. Скулы его заостряются, обозначаются клыки, а глаза кажутся чернее.

— Она рыжая. Изящная, красивая девушка со спонтанным абсолютным щитом. Рыжая, — он резко поднимается. — Я не буду с ней заниматься. Ни индивидуально. Ни в группе. Ни за что!

Несколько мгновений Эзалон смотрит на него расширенными глазами. Затем опускает взгляд:

— Хорошо, мы что-нибудь придумаем, как-нибудь это решим…

Молчит ещё некоторое время, пока Санаду деланно перебирает листы, просматривая новые, три дня назад доставленные из типографии бланки, в которых Санаду и Эзалон числятся соректорами вместо ушедшего ректора Дегона.

«Надо было сделать очередной перерыв в преподавании», — запоздало думает Санаду, но контракт уже подписан.

Он оглядывается на диван: не получается у него в депрессии лежать.

Да и как лежать, если он до сих пор чувствует лёгкость Клеопатры на своих руках и тепло её кожи кончиками пальцев. Помнит, как менялся оттенок рыжих волос в зависимости от смены освещения.

Он подносит стул ближе к столу Эзалона и усаживается с бланками, телекинезом притягивает пачку чистых листов, чтобы заклинаниями скопировать бланки.

Эзалон исподволь на него поглядывает:

— Кстати, ты академический кристалл хорошо запечатал? Все защитные чары активировал?

— Разумеется!.. Как будто это поможет, если Валерия о нём вспомнит.

— Надеюсь, не вспомнит, — вздыхает Эзалон о недополученной выгоде и расходах на охрану. — Перепрятать бы кристалл. Закопать поглубже. Обезопасить.

— Не поможет, — Санаду пытается переключиться на разговор и дела Академии, выдворить ненужные мысли и ощущения из памяти. — Если желание очень сильное, ему ничто не помешает.

— О девушке ты, надеюсь, позаботился?

— Нет, бросил в зале инициации, — Санаду берётся за перо и, поймав недоуменный взгляд Эзалона, признаётся. — Целительнице показал и поручил Нике.

— Уверен, что это хорошая идея? — сомневается Эзалон: последнее время она постоянно витает в облаках и допускает ошибки, Эзалон бы ей ничего ответственного не поручил.

Санаду, как это с ним часто бывает, предпочитает понять вопрос неправильно:

— Ну, за Нику я спокоен: она морально подготовлена к жительницам Терры. Тоже рыжая. И Клеопатра обещала её не домогаться. А даже если начнёт, уверен — Ника отобьётся.

— Терра… Новая девушка с Терры?! — округляет глаза Эзалон.

— Да, была у нас девочка-белочка* с Терры, — Санаду тяжко вздыхает, — а теперь с Терры девочка с белочкой.

Поняв, что Санаду абсолютно серьёзен, Эзалон хватается сначала за голову, а затем за сердце.

***

Длинные-длинные рукава смирительной рубашки накручиваются вокруг меня, всё растут и растут — до бесконечности, превращая меня из приличной спеленованной психбольной в какой-то клубок.

Сразу понятно — сон. Да и в белой пустоте со мной висит Марк Аврелий в такой же смирительной рубашке. А на белок смирительные рубашки не надевают — я точно знаю.

Пора просыпаться.

Волевое усилие позволяет ощутить тело, окутанное чем-то мягким.

С ощущением тела возвращается способность им управлять.

Открываю глаза.

Ну что ж. Для комнаты моего общежития здесь неоправданно роскошно.

Для палаты государственной больницы — тем более.

Шёлковые красные обои, две кровати с бархатными балдахинами (на одной лежу я, на другой читает длинное письмо заплаканная бледнющая рыжая девушка в старомодном платье). И хотя интерьер оформлен в дворцовом стиле, комната невелика. Тут же расположен обеденный стол, зона для готовки возле окна. Золочёная софа втиснута чудом. Но в целом — стильно.

Так вот ты какой, магический мир!

А я связана по рукам и ногам.

Уж попала, так попала…

Переноска с Марком Аврелием — на стуле рядом. В темноте за решёткой посверкивают две пары глаз.

Две пары?!

Моргаю и снова вглядываюсь в сумрак: одна пара глаз. Привидится же!

Рыжая страдалица томно вздыхает на соседней кровати. Беззвучно шевеля губами, гладит кремовую бумагу письма. Утирает слёзы. Шмыгает носом.

Хорошо, я стрессоустойчивая, семьёй ко всякому подготовленная — в истерику не впадаю. А хочется. Начинаю вежливо:

— Извини…

Девушка аж до балдахина подскакивает. Буквально. Она ненормально бледная. С красноватыми отсветами в глазах и маленькими вампирскими клыками.

— Извини, что отвлекаю, — продолжаю я. — Не могла бы ты меня развязать? Неудобно лежать. Ноги затекли и вообще…

— Прости-и-и! — девушка придавливает письмо к груди размера так седьмого. — Я забыла тебя развязать!

Слёзы льются по её щекам. Взгляд виноватый.

— Да ладно, со всеми бывает, — стрессоустойчиво соглашаюсь я. — Ты, главное, меня сейчас развяжи.

— Ах, да! — подскакивает она. — Это целебный кокон, обеспечивающий все нужды. Но ты в себя пришла, теперь он растает сам.

Девушка отходит к столу в углу за софой и убирает письмо в толстую кожаную папку с сердечками на уголках:

— Я же собиралась, должна была снять заранее! Но ты не закричала — это хорошо: значит, ничего страшного.

Ну это смотря с какой стороны посмотреть. Я бы лучше очнулась свободной.

Папку девушка бережно убирает в стол. Среди письменных принадлежностей там торчат перья. Вот рыжему хвостатому радости будет. Если нас выпустят.

Марк Аврелий раздражённо стрекочет в переноске, суёт мордочку между прутьями. Заперли бедненького, не дают свой порядок в комнате навести.

Путы «кокона» разогреваются и сжимаются. Внезапно тают, оставляя меня в джинсах, майке и носках-белочках.

Судорожно вдохнув, хотя так называемый кокон дышать не мешал, сажусь на постели и вновь оглядываю комнату.

Здесь слишком тесно для роскошной массивной мебели. В изголовье и изножье моей кровати имеются двери. Одна напротив окна, другая — на боковой стене. Зачем в этой тесноте софа — не понимаю, можно же и на кроватях посидеть, благо их две.

Сапоги мои лежат у кровати.

— Я Никалаэда Штар. Из Озарана, но подданная империи. Можно просто Ника. — От письменного стола она проходит к окну и ставит на тонкую пластину чайник. Золотой. — Я твоя соседка по комнате, меня попросили за тобой присмотреть. Надеюсь, мы подружимся. У меня где-то здесь печеньки и пирожки. Но ты их сама найдёшь, ладно? Я их не вижу сейчас. И не чувствую. И взять не могу.

Она всхлипывает, плечи подрагивают.

Так, кажется, пора отвлекать её разговором.

— Я Клеопатра Крузенштерн. С Земли… — Забираю неожиданно тяжёлую переноску со стула, перегораживающего дверь у изголовья, себе на колени и сквозь прутья решётки почёсываю мордочку. Когтистые лапки обхватывают палец. Ника всхлипывает громче, и я вежливо интересуюсь. — Что-то случилось?

В ответ сначала раздаётся всхлип. Затем шмыг. И жалобное-жалобное:

— Валя задерживается. А я даже пирожок съесть не могу. И печеньку тоже не могу — ди-е-та! А Валя завтра не приедет, потому что программу обучения не утвердили. А я так ждала, так ждала…

Потрясающе исчерпывающее объяснение завершается очередным трагичным всхлипом.

Вроде другой мир, а у меня ощущение, что из дома не уезжала.

— Ты не против, если твои вещи немного поворошат? Мне бы Марка Аврелия выпустить: он чем дольше в клетке сидит, тем разрушительнее на выходе. И ему нужна вода. Лоток. Орехи, семечки, фрукты, грибы, червяки или гусеницы.

Из переноски раздаётся странный чихательный фырк.

— Выпускай! — Оглянувшись, Ника, утирает слёзы и вымученно улыбается. — Но только без червяков. Еда тут… где-то. Воды в чашку нальём. Лоток… э-э, можно будет у мисс Глории заказать, а пока магией прибрать, если что. Я помогу.

Зажав замок, я раскрываю переноску. Марк Аврелий высовывает любопытный носик. Смешно им дёргает, принюхиваясь.

— Гуляй, — я спускаю переноску на шёлковое с бисерным драконом покрывало.

Изучающая территорию смелая белка — это оружие милоты, поражающее до полной отключки, поэтому даю Нике время пережить няшную атаку, а сама слезаю с кровати, обхожу расположенную по центру софу. Между обеденным столом и вторым письменным пробираюсь к окну и столешнице с тонкой плитой, на которой с тихим шипением закипает чайник. Очень-очень золотой на вид. А на подоконнике за ним лежат кульки с пирогами и пирожными.

За окном ничего особо примечательного и волшебного: дорожка парковая, деревья, здания в отдалении. Драконы не летают, оборотни в звериной форме не бродят, на газонах маги с палочками дуэли не устраивают.

— Какая прелесть! — Ника во все просохшие глаза смотрит на Марка Аврелия: он по-пластунски перебирается по бисерному узору и трясёт хвостом. — Ути какой лапочка! Иди ко мне…

Клиент готов.

Открываю дверцы под столиком для готовки: мука в плотной бумажной коробке, блюдо с яйцами. Кувшин молока. Пирожки. Печенье. Пирожные… Конфеты. Снова пирожки. Весьма странный набор для диетящейся, да и для вампира тоже. Или для неё меня приготовили, а это всё — мне? В меня столько не влезет, испортится же.

— Ника, ты людьми питаешься?

— Нет, конечно! Я законопослушный вампир! — она резко выпрямляет спину, но тут же расслабляется. — Ой! Ты смотри, смотри как он ушками шевелит!

Значит, продукты на двоих. Это хорошо. Надеюсь, вместо холодильника они какие-нибудь чары хранения изобрели, иначе будет совсем грустно…

***

К счастью пирожки разнообразные, находится и ягодный, из которого Марку Аврелию начинку выковыриваю. Только он слишком занят изучением обстановки. И в таком пищащем восторге от балдахинов, что даже на перья не реагирует. Ника влюблённо за ним наблюдает, охает, ахает и восхищается.

— Ой, какой милашка!

— Ой, как он смешно лапками перебирает!

— А он всегда так забавно двигается?

— А он на руках сидеть любит?

И это может продолжаться долго, очень долго. Поэтому, покончив с пирожками, громко спрашиваю:

— И что мне теперь делать?

Ника осознаёт вопрос с третьего раза:

— Так в административный корпус к господину Алоизу идти. — Она делает жалобные-жалобные глаза. — А давай, пока ты ходишь, я за Марком Аврелием присмотрю?

Марк Аврелий и без присмотра вполне обойдётся, но эти жалобные глаза с красными бликами, эти молитвенно сложенные руки…

— Ты белок ешь?

Ника отчаянно мотает головой:

— Я пирожки люблю. И печеньки.

— Ладно. Только объясни, куда идти, — соглашаюсь я.

— Тут недалеко, — торопливо произносит Ника, оглядываясь на ползущего по столбику Марка Аврелия. — Драконов в Академии нет, студенты на занятиях — всё в порядке будет. Дойдёшь.

— А можно и не дойти? — настораживаюсь я.

— Да нет! — беззаботно отмахивается Ника. — В Академии теперь спокойно, не переживай.

Ну в самом деле, какие поводы для переживаний после похищения в магический мир? Никаких же!

— Ника, подробнее мне путь обрисуй.

Так через пять минут, снабжённая словесной инструкцией и кривой, второпях начерченной схемой (Нике от Марка Аврелия взгляд не отвести), я выхожу в большой волшебный мир.

_____________

* Речь о Валерии Белкиной, героине цикла «Попаданка в Академии драконов».