Глава 70

Ланабет вздыхает. Санаду сочувственно улыбается:

— Если ты обдумываешь, какую политическую пользу из этого дела можно извлечь, то мой ответ: лишь мою искреннюю благодарность. За то, что ИСБ выполнит свою работу.

— Да я понимаю, что это не повод торговаться, — Ланабет неопределённо взмахивает кистью упёртой в спинку кресла руки. — Честно говоря, политика меня не так беспокоит, как Неспящие: их база в другом мире опустела, существует вероятность, что они вернутся или уже вернулись в Эёран. И тут приходишь ты с сообщением, что одна из Неспящих за тобой следит.

— Она давно за мной следит, — Санаду тяжко вздыхает. — Но активность начала проявлять недавно. Конечно, Мара и раньше иногда пыталась со мной связаться, но в этот раз она более настойчива.

— Расскажешь? — Ланабет подёргивает серёжку. — То, что можешь рассказать.

— Да, собственно, и рассказывать нечего, я же с Марой не встречался. И не исключено, что интерес Мары продиктован… ревностью.

— Ревностью? — Ланабет склоняет голову. — Неужели…

Двери с грохотом распахиваются. Проём перекрывает, сверкая золотыми одеждами, император Карит.

— Я ядовитый, — сразу напоминает Санаду.

Император гневно раздувает ноздри.

— Как будто об этом кто-то может забыть, — произносит он и разворачивается к своей супруге. — Лана, ты обещала не покидать ИСБ!

— Не было такого, — качает головой Ланабет. — Ты сказал, что я не буду выходить из ИСБ, а я ничего не ответила.

Император вскидывает палец:

— Но под присмотром гвардейцев ты быть обещала точно.

— Так они за мной и присматривают.

— Они стоят в коридоре! — император указывает себе за спину. — А ты здесь, за закрытой дверью сидишь.

Санаду облокачивается на спинку дивана и с картинной печалью выдаёт:

— Хоть кто-то считает меня достаточно привлекательным мужчиной, способным соблазнить женщину.

Император и Ланабет поворачиваются к нему.

— Да вы продолжайте, — взмахивает рукой Санаду. — Не стесняйтесь. У меня время есть, я подожду.

На скулах императора на краткий миг проступают золотые чешуйки, он фыркает и резко захлопывает двери в коридор, отсекая тех самых гвардейцев.

— Что, представление отменяется? — почти жалостливо интересуется Санаду, но двигается, уступая императору половину дивана.

Под весом императора диван жалобно скрипит.

— Драконы, — изображает душевное страдание Санаду. — Даже сесть тихо не можете.

В ответ на грозный взгляд золотых глаз императора Санаду только хмыкает.

— Зачем вы здесь собрались? — спрашивает император.

— Ты не поверишь, — патетично полушепчет Санаду. — Спасать меня от преследования.

— Обсудить Неспящих, — добавляет Ланабет.

Санаду и бровью не ведёт, хотя ему интересно: она сразу Неспящих собиралась обсудить, или говорит так из-за упоминания Мары, относящейся к этим самым Неспящим?

Сердце Санаду словно сжимает холодная рука: он не смирился. До сих пор не смирился. Пусть всё кончено и возврату не подлежит, но ему до сих пор больно.

— И обсудить Неспящих, — насмешливо соглашается он и поворачивается к императору. — Присоединяйся, не стесняйся, чем больше народу — тем веселее.

Строгий взгляд императора ничуть Санаду не трогает — не после архивампиров.

А появление официанта вынуждает их сделать небольшую паузу. Санаду с грустной полуулыбкой наблюдает, как перед ними под дребезжание чашек о блюдца мертвенно-бледный официант расставляет чай и сладости, и с тоской вспоминает свою таверну «Вкусная закусь», где перед драконами так не трясутся, и обстановка уютнее, и вообще было бы душевнее.

Двери за собой официант закрывает с видимым облегчением.

— Санаду, — император вглядывается в его лицо. — Расскажи мне о менталистах.

Санаду задирает бровь, и император чуть отстраняется, смущённо отводит взгляд:

— Ну, ты же в менталистах разбираешься. И в менталистках тоже, через тебя же столько студенток прошло. Расскажи, какие вы… то есть они.

— Нежные, — трагично сообщает Санаду, — трепетные. С тонкой душевной организацией.

Император снова смотрит на него. А Санаду театрально изумляется:

— А ты разве не знал?

— Санаду, — на скулах императора вспыхивают золотистые контуры чешуек. — Я серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно думаю, что ты, если хочешь лучше узнать свою невестку, должен пообщаться с ней, а не выспрашивать у меня стереотипные представления о менталистах.

— Я не стереотипные представления спрашиваю, а практические знания, ты же со многими менталистами общаешься в процессе обучения!

— И что?

— Так расскажи, поделись впечатлениями, — предлагает император.

Но Санаду кладёт ладонь ему на плечо:

— Давай ты как-нибудь сам, а?

— Тебе жалко, что ли? — хмурится император.

— Я могу рассказать, — изображает вселенскую печаль Санаду. — Но, поверь, я совершенно, абсолютно не разбираюсь в женщинах. Не просто немного не разбираюсь, а совсем-совсем. Боюсь, мои советы сделают хуже.

— Самокритично, — признаёт Ланабет и притягивает к себе мисочку медовых орешков с солью.

— Но, в принципе, я не против поделиться знаниями, — Санаду небрежно пожимает плечом, — если моей проблемой в Нарнбурне займутся немедленно, со всем тщанием и рвением.

— Какой проблемой? — император переводит взгляд с него на Ланабет и обратно. — Что опять случилось?

Ланабет поднимает чашку:

— Пока — ничего.

— И если вы поторопитесь, — намекает Санаду, — то ничего и не случится.

— Да о чём вы? — в голосе императора прорезается раздражение.

Санаду делает нарочито глубокомысленный вид, чтобы подразнить его ещё немного, но Ланабет не даёт издеваться над своим супругом:

— За ним следят шпионы Мары.

— Опять Неспящие, — так страдальчески произносит император, словно это его преследуют.

***

Тихий шорох — и я открываю глаза. Сквозь окно комнату заливает свет фонарей, змеится по красному шёлку обоев золотистыми отблесками. Тёмными крыльями раскрыта надо мной тьма балдахина.

На макушку мягко давит тёпленькое тельце — Марк Аврелий. Он дёргает лапкой. Но разбудил меня не этот звук.

Словно в оцепенении лежу и жду… непонятно чего.

Шорох повторяется — едва уловимый шелест одежды. Ника? Скольжу взглядом по нашей комнате, по темноте в углах и под столами, по постели Ники.

Никого.

Откуда же шорох?

Мой взгляд возвращается в обратную сторону. И в комнате становится темнее — это фигура перекрывает падающий из окна свет.

Санаду.

Он медленно подходит ко мне, и с каждым его шагом моё сердце стучит всё тяжелее, как-то надрывно. С каждым его шагом Санаду виден всё отчётливее: одухотворённое лицо, рубашка расстёгнута до пупка, открывает грудь и кубики пресса.

Матрас прогибается под тяжестью Санаду. Его прохладные пальцы скользят по моей руке, обнажённому плечу. Шее…

— Мы собирались заняться щитом… — Санаду наклоняется ко мне.

Слишком близко. Тревожно. До одурения. Аромат кофе и можжевельника кружит голову, вспоминаются слова девчонок — о любовном интересе. И я выдыхаю:

— Но не сейчас же!

— Ночь — самое подходящее время, — лукаво улыбается Санаду.

— Для занятий?

— Для поцелуев.

— Каких? — оторопело спрашиваю я.

— Страстных!

Санаду вдруг загораживает собой всё, чёрные омуты его глаз оказываются так близко, что я будто физически окунаюсь в их беспросветную тьму. Палец скользит по моим губам, пробуждая в теле непривычный, трепетный жар. Ресницы Санаду вздрагивают, он прикрывает веки и склоняется ниже. Его дыхание касается моих губ — щекотное, очень щекотное дыхание, словно… словно это шерстинки скользят по губам.

Шерстинки? Какие шерстинки?!

Вздрогнув, распахиваю глаза: всё закрывает рыжий беличий хвост. Марк Аврелий сопит на моей макушке, и хвост просто неудачно сползает на лицо. Я поспешно отвожу его в сторону.

Я в спальне в особняке Санаду. Утро. И мне снилось… мне снилось… Пальцы невольно касаются губ.

«Для поцелуев… страстных…» — звучит в памяти необычно томный, чувственный голос Санаду. И лицо опаляет жаром прилившей крови.

Кажется, мне стоит поменьше слушать всякие глупости.

***

«Дожил», — это замечание в мыслях Санаду состоит из смеси недоумения и странного удовольствия. Он моргает и опять впивается взглядом в поднимающийся в турке кофейный пузырь.

«Варю кофе студентке, оккупировавшей мой особняк…»

Задумывается: а не попросить ли задержать производство кровати для Клео?

Снимает турку с раскалённой пластины и отступает к чашкам. Бытовым заклинанием согревает фарфор…

Самолётик с запиской ударом в лоб выбивает Санаду из фантазий о кофейном визите в комнату Клео. В раздражении Санаду потирает лоб — и исключительно от неожиданности и прикрытых ладонью глаз получает удар вторым самолётиком в то же место.

Опускает раздражённый взгляд на опускающуюся между чашек бумажку — и тут ему в лоб прилетает третий самолётик. Санаду прикрывает лоб ладонью, косится по сторонам, но летающих записок больше не видно.

Убедившись, что продолжение атак прямо сейчас не намечается, Санаду сгребает разворачивающиеся из самолётиков записки.

Первая — от Изрель:

«Неспящие этой ночью атаковали дворец Нового Дрэнта, только попробуй не явиться сейчас на совещание по этому вопросу!»

Вторая — от Танарэса:

«Неспящие снова активизировались. Если будешь покрывать Мару — я тебя убью».

Санаду даже задумывается, прикидывая шансы: Танарэс с детства учился сражаться на дуэлях до смерти, он боевой маг практически с двумя стихиями, у него изначально впечатляющий магический резерв, все возможности архивампира. Желание убить тоже будет на высоте. Что касается Санаду, то его убивать не учили, вообще драться не учили, и хотя он подтягивал себя в этом направлении, как мог, и даже такого же потомственного архивампира свалил, но натасканные убивать — опасные противники. А Танарэс ещё и големов поднять может, их развалить не так просто, как зомби. И Танарэс спрячется под абсолютным ментальным щитом. Хватит ли ловкости, телекинеза и хитрости против такого врага?.. А если он прикупит у демонов отталкивающие магию браслеты, таким образом защищая себя от телекинеза…

«Я не собираюсь покрывать Мару», — мысленно прерывает поток размышлений Санаду. Но это его не очень успокаивает: если кто-то хочет убить — повод он найдёт. И если Неспящие действительно активизируются, Танарэс может решить, что Санаду покрывает Мару, а к чему это приведёт теперь, когда Танарэс умылся кровью жертв для Нергала, а Неспящие напали на дворец Нового Дрэнта, где живёт очень важная для него драконесса, Санаду предсказать не может.

Вздохнув, он наливает себе кофе и поднимает третий листок, который, по его предположению, должен быть от Келтара. И эта записка действительно от него.

«Только попробуй не явиться на совещание! Не теперь, когда Неспящие напали на твоих любимых драконов!»

— Не мои это драконы, — Санаду подносит чашку к губам. — И уж никак не любимые.

Но то, что Неспящие (если, конечно, это действительно были они, а не сами подданные Нового Дрэнта попытались избавиться от своих новых короля и королевы) напали на правящих драконов из императорского рода — большая проблема для вампирских кантонов: их вечно подозревают в помощи своим кровопьющим собратьям.

Горечь и жар кофе разливаются по языку Санаду, мысленно он мечется: ему не хочется являться на совещание после таких угроз, не хочется общаться с архивампирами, не хочется снова поднимать тему Мары и его возможной связи через неё с Неспящими, не хочется вырабатывать политическую стратегию действий в сложившейся ситуации. У него лекции и свои планы на сегодняшний день, в конце концов!

Но он правитель кантона, и нападение Неспящих на представителя правящего рода империи — ситуация, требующая как минимум общей линии поведения, а для этого надо встретиться и…

Четвёртый самолётик Санаду врасплох не застаёт. Едва только появляется белым росчерком, Санаду поднимает руку ко лбу, но самолётик мягко, по-доброму тыкается ему в ладонь. Рука безвольно опускается, горло Санаду сжимает спазм.

Он знает, чьё это послание.

Чувствует.

По отголоску пропитавших его эмоций.

По нервной дрожи от едва уловимого присутствия Мары на границе их способности ощущать друг друга. Всего миг, очень деликатно, как мягкое касание ветра — и это ощущение исчезает, потому что Мара отходит. Напомнив о себе, отступает, позволяя ему не убегать, не скрываться от неё на безопасное расстояние.

Ему всё ещё больно.

Он опускает взгляд на развернувшийся на его ладони листочек:

«Я не имею отношения к нападению на Новый Дрэнт, я о его подготовке не знала, иначе сказала бы тебе».

Тонкий фарфор лопается в пальцах Санаду, чёрные брызги разлетаются по столу, пятнают торопливо написанные слова.

— Почему всё так… не вовремя!

Санаду прикрывает глаза, фарфоровые осколки со звоном осыпаются на стол и ему под ноги.

***

Утром застать Санаду в особняке не удаётся. Возможно, он не ночевал дома или ушёл по какому-нибудь важному делу, вынудившему его отменить занятия некромантией, о чём предупреждают высланным на браслет сообщением.

Так что до обеда я предоставлена сама себе, и это прекрасная возможность с комфортом изучать теорию, но не получается — из-за треклятого сна!

Ну почему Санаду исчез именно сегодня? Так бы я посмотрела на него, может, даже поговорила, всё выяснила и успокоилась, а теперь меня терзают всякие сомнения, мысли… вспоминаю его поведение, и начинает мерещиться всякое. Буквально вчера я и подумать не могла, что Санаду может делать в мою сторону какие-то поползновения, а сегодня напридумывала всякого!

В очередной раз соскочив мыслью с теоретических раскладок про спонтанные поднятия кладбищ, я захлопываю учебник некромантии и запрокидываю голову на спинку рабочего кресла Санаду. Вот умеет он обустроиться! И где такие классные, анатомически безупречные, подстраивающиеся под тела кресла берёт? Я такое же хочу. Надо было не кровать новую с балдахином заказывать, а подобное кресло. Кровать можно самой починить.

Но хорошая мысля приходит опосля.

Опускаю на подлокотники руки и поглаживаю… раздумья о Санаду и его возможном интересе ко мне перемежаются яркими образами моих попыток стащить это дивное кресло. Так и представляю, как я выпихиваю его из кабинета, волоку по лестнице вниз. А потом через территорию Академии. Эх, слишком много свидетелей получится.

Вообще, дом Санаду вызывает у меня нездоровые порывы заполучить и утащить к себе. Сам Санаду отчасти тоже. А уж после всех этих разговоров…

Так, хватит.

Санаду ни разу не намекнул на мужской интерес ко мне, хватит слушать всяких сплетниц.

И на сны тем более внимания обращать не стоит — они ничего не доказывают и не значат. Ну, кроме того, что я зачем-то задумалась на эту тему.

— Ар-р-р! — я прижимаю ладони ко лбу.

Зарываюсь пальцами в лабиринт кудряшек. А к лицу приливает жаркая кровь от всех этих мыслей.

— Не думай о большой белой… о старом симпатичном архивампире! — опустив руки на подлокотники, оглядываю рабочий стол Санаду.

Кстати.

По поводу работы.

Я же должна отслеживать его контакты с Марой, их возможную переписку.

По-идее, надо осмотреть стол. Глупо было бы хранить в нём что-то компрометирующее, но в прошлый раз записка вовсе на полу валялась. А мне надо проверить хотя бы для очистки совести… и теперь делать это как-то неприятнее, хотя поимка преступницы дело благое.

Вздохнув, перекладываю учебник некромантии с колен на столешницу и подаюсь вперёд. Быстро оглядываю письменные принадлежности, приподнимаю тяжеленную серебряную платформу, на которой они расположены — под ней ничего.

Вытягиваю верхний ящик стола до самого упора, приподнимаю тёмный блокнот, лежащий на горке бумажек, камушков, бусин и кристаллов.

И, запрокинув голову, разочарованно стону. (3303c)

Ну почему? Ну зачем Санаду такой беспечный?

В верхнем ящике стола, прямо под блокнотом, лежит покрытая тёмными пятнами записка от Мары!

И вроде радоваться надо, что напрягаться с поисками переписки не надо, но… лучше бы Санаду был более скрытным.