Глава 74

— Обнимашек? — недоверчиво уточняет Санаду, и сразу понимает, что недоверчивость проявляет не зря.

— Ну, вы же сказали, что тепло и физический контакт помогают, — разводит руками Клео.

«Ох уж эти землянки», — мысленно вздыхает Санаду и направляется к шкафчику под книжными стеллажами.

Как он понял по пребыванию на Земле, там более откровенные и тесные контакты считаются нормой, поэтому он никак не может однозначно оценить поведение Клео. Ну не видит он кокетства в упор, хотя очень хочет.

Мысленно ругая всех рыжих вместе взятых, Санаду вытаскивает из шкафчика плед и подушки. Оглядывается: Клео наблюдает за ним.

Просто с любопытством.

Ни взгляда из-под ресниц, ни кокетливого поведения плечиком, ни даже позы более чувственной. Скольких менталисток Санаду от этих выкрутасов перед ним отучил — теперь страдает, что Клео ничего подобного не делает.

Вздохнув, он бросает подушки перед креслом, а плед на само кресло.

— И зачем вам здесь подушки? — тихо спрашивает Клео.

— Скучно всё время спать в одном месте, — Санаду начинает расстёгивать сюртук. — Порой я сплю в разных местах для новизны ощущений.

Клео задирает бровь на его раздевание и оглядывает своё платье.

— Нам обоим раздеваться надо? — уточняет она.

С потрясающей невозмутимостью. Санаду даже пуговицы в покое оставляет.

— А если я скажу, что надо? — любопытствует он.

Ему правда интересно, как Клео поступит в данном случае.

— Судя по постановке вашего вопроса, не надо, — хмыкает она.

— Да мне просто любопытно стало, — Санаду до конца расстёгивает сюртук. — Станете вы раздеваться или нет.

Он разворачивается к креслу и вешает сюртук на спинку, нервно разглаживает в области плеч. Опять из-за щита это мерзкое ощущение, что рядом никого нет, хотя Санаду кажется, что он слышит даже дыхание Клео. Он продолжает нервно разглаживать плотную ткань сюртука.

— Э-э, и в чём ваш интерес? — уточняет Клео. — Мне стесняться нечего: на мне сорочка, которая по земным меркам на скромное летнее платье потянет, а голую вы меня уже в реке видели.

— Может, хочу ещё раз посмотреть. — Санаду хватается за пуговицу жилета и разворачивается к Клео.

Она, задрав бровь, вопросительно смотрит на него. От этого взгляда Санаду становится дико неловко, он крепче сжимает пуговицу, и металл сминается.

Моргнув, Клео отворачивается и прыскает в попытке сдержать смех.

— Простите, — машет она рукой сквозь сдавленные смешки.

Холодок норовит разлиться в груди Санаду и отравить мысли, но он был бы не он, если бы поддался этому порыву. Расстёгивая пуговицы, он улыбается (это всегда помогает справиться с неприятными чувствами) и театрально журит:

— Дорогая студентка Клеопатра, как вам не стыдно смеяться над своим многоуважаемым профессором? Я ведь и обидеться могу.

— Я над вами не смеюсь.

— Да неужели? — Санаду стягивает с себя жилетку и бросает поверх сюртука. — А я вот вижу не что иное, как смех.

— Но не над вами.

— Над чем же?

— Над ситуацией, — помахивает рукой Клео. — Не обращайте внимания.

— Знаете, это довольно трудно, — Санаду стягивает с себя туфли. — Разувайтесь.

— Конечно-конечно, — всё ещё хихикая, Клео сбрасывает туфельки.

А Санаду видит обтянутые чулками стопы и на миг замирает, представив, как эти чулки выглядят под подолом, как приятно скользнуть по ним пальцами и ощутить переход на обнажённую кожу.

Возбуждающе приятно.

Выдохнув, он ногой подталкивает одну из подушек ближе к креслу и усаживается на неё спиной к нему, опирается лопатками на подлокотник.

— Садитесь спиной ко мне, — приглашает он, подтягивая вторую подушку в пространство между своих ног и мысленно благословляя узкий крой брюк. Крой неудобный, но очень хорошо всё сдерживающий.

Подойдя, Клео разворачивается так резко, что подол задевает колено Санаду, а рыжие кудряшки эффектно взвиваются. Санаду смотрит на неё снизу вверх и уже тянется к ногам — коснуться лодыжек, скользнуть ладонями выше, добраться до кромки чулок.

Но Клео скрещивает ноги и резко опускается на подушку. Подол надувается вокруг неё, волнами оседает на коленях Санаду. Клео откидывается спиной на его грудь.

— Я ведь правильно всё делаю? — тихо спрашивает она.

Санаду словно парализован. Тепло её тела, эта близость… запах её кожи и волос, щекотное прикосновение кудряшек к его подбородку. И обнажённая шея, плечо так близко — стоит лишь чуть наклониться, и можно прикоснуться к ним губами, скользнуть за розовое ушко…

Наклонившись, Санаду выдыхает на шею — та покрывается мурашками. Всего пара сантиметров — и можно ощутить губами тепло кожи.

Но каким будет ответ?

И даже если Клео не оттолкнёт, насколько искренним будет согласие?

Совершенно невыносимое состояние для Санаду: делать что-то и не знать эмоциональной реакции на это. Он слишком менталист.

Запрокидывая голову на подлокотник кресла, Санаду запоздало отмечает удушающе частое биение собственного сердца. Ему жарко. И тесно. И Клео практически в его объятиях, но от неё не исходит никаких эмоций, её реакция и состояние непонятны. Санаду так не может.

— Вам надо расслабиться, — борясь с хрипотцой голоса, поясняет он. — Почувствовать себя в полной безопасности.

Он обнимает Клео и притягивает с кресла плед, укутывает её, натягивает мягкое полотно на выглядывающие из-под подола пальцы ног.

— Понятно… — Клео откидывает голову ему на плечо, её висок прижимается к скуле Санаду. — Когда вы тёплый, вы более приятный.

Санаду только неопределённо хмыкает и прикрывает глаза. Он вновь, как в ту ночь, когда Клео была пьяна до бессознательного состояния, наслаждается её теплом.

Нет, не как тогда — острее и ярче. Потому что тогда он воспринимал это иначе. Или не позволял себе воспринимать это как близость привлекательной девушки. Или просто забыл… двадцать лет он никого не сжимал в своих объятиях подобным образом, не ощущал чужого тепла. Его разум отсёк эту часть жизни начисто и не позволил адекватно воспринять даже проявление возбуждения, пока Эзалон не указал на очевидную увлечённость. Только тогда Санаду постфактум в полной мере осознал, что Клео ему не просто любопытна, что он стоял в холодной воде не просто так.

И это прекрасно.

Губами Санаду прижимается к кудрявой макушке и вдыхает аромат волос. Крепче обнимает Клео.

— Расслабься, — просит он. — Здесь и сейчас никто не причинит тебе вреда. Ты в безопасности. У тебя нет нужды обороняться. Не от кого.

— Я правда не хочу слышать чужие мысли.

— Рядом никого нет, я свои мысли защищаю, так что ты ничего не услышишь. И не думай об этом, не думай о страхе, думай о том, что ты в безопасности… Ты когда-нибудь чувствовала себя в полной безопасности?

Клео медлит, хотя Санаду и так знает ответ.

— Нет, не чувствовала.

Клео вздыхает и ёрзает, разворачивается в кольце его рук, вынуждая выпрямить ногу, на которую она опирается коленями. Клео устраивается на его груди боком, принимая позу, близкую к эмбриону. Склонив голову, утыкается ему в грудь, и Санаду подтягивает плед, помогает ей скрыться в сумраке под ним. В успокаивающем тёплом коконе, так напоминающем утробу матери — место, где в большинстве случаев ребёнку спокойно.

Вообще снятие щита начинается разговорами: предпочтительно вывести проблему на сознательный уровень, разобрать, чтобы менталист сам работал с ней и, всё осознав, раскрывался. Вторым этапом идёт демонстрация работы менталистов, чтобы показать нормальность такой жизни. А объятия и работа с физикой тела начинаются, когда очевидна неэффективность предыдущих методов, но… Санаду до одурения хочется обнимать Клео. Ощущать её тепло. Стать к ней ближе. Стать для неё значимее. Пусть и таким не совсем честным способом.

Чтобы она перестала считать его слишком старым. И согласилась терпеть прилагающиеся к нему «этикет, ответственность, все дела» — он же смог. Прогнул под себя некоторые элементы и смог.

***

Странно лежать в руках Санаду. Нет, даже не это странно… Как-то иронично. Щит, насколько я понимаю, у меня из-за фобии безумия. Фобия — из-за того, что моих родителей отправили на Землю вместо того, чтобы обучать как магов, которыми они являются. А отправили их из-за тех, кто, как и Санаду, не хотят нормально всё объяснить, принять нас здесь. И теперь Санаду борется с последствиями своей же политики.

Но всё равно в его руках мне тепло и уютно.

И вспоминать о том, что привело меня к страхам — спокойнее.

Да, я обижена. Да, мне неприятно. Да, местами это было очень больно. Но сейчас думать об этом проще.

Думать проще, но принять всё равно ещё трудно.

Сколько надо мной смеялись…

Сколько раз предрекали безумие…

Сколько предложений дружбы оборачивалось очередным розыгрышем или издёвкой над девчонкой «из чокнутой семейки»…

Сколько раз меня из-за пустяка вроде непонятного звука или померещившегося в тенях или предметах образа пронизывал ужас — а не сошла ли я с ума, не начались ли у меня галлюцинации.

И вот теперь я лежу в руках настоящего вампира и мага, и это очень похоже на безумие. Но как-то хочется верить, что это правда.

Не знаю, сколько я полулежу так, но желание проверить реальность Санаду становится нестерпимым, и я тыкаю его пальцем под рёбра.

— Ай! — отзывается Санаду.

А я нащупываю его руку и щипаю. Хотя вроде надо щипать себя, но себя как-то жалко.

— И что это значит? — вопрошает Санаду.

Я выбираюсь из-под пледа. Санаду с улыбкой приглаживает мои взлохмаченные кудри.

— Да просто захотелось вас ущипнуть, — я прикрываю глаза. — Удивительно, как вы поднимаете температуру своего тела.

— Иначе вампирам было бы трудно заводить отношения с людьми.

Я фыркаю и не успеваю ничего сказать: подлетает белый самолётик. Санаду ловко сминает его и, сунув его в карман, приглаживает мои волосы.

— Ложись обратно.

Вновь устроившись на его груди, расслабленно вздыхаю. Но настроиться на прежний размышлятельный лад не получается. Да и в принципе не люблю я предаваться страданиям и печальным воспоминаниям. Удивительно, что я так долго продержалась в этом режиме.

Зато вспоминаю о просьбе девчонок разузнать о гибели студента-менталиста Нэла. Вряд ли это что-то даст: скорее всего, Санаду подтвердит моё предположение, что он не может повлиять на ситуацию, но для очистки совести надо спросить.

— Санаду, — снова тыкаю пальцем ему под рёбра, но уже не так рьяно. — У вас в Академии недавно убили менталиста, как продвигается расследование?

Мышцы Санаду непроизвольно напрягаются.

— Клео, — его голос строг, — почему ты этим интересуешься?

— Твои студентки обеспокоены тем, что убийцу их одногруппника не ищут.

Санаду тяжко вздыхает и качает головой, перебирает пряди моих волос.

— С этим убийством всё не так просто. Им не стоит в это лезть, иначе они могут кончить, как он.

— Звучит угрожающе.

— Клео, тебя отдельно прошу не влезать в это дело. Не хочу, чтобы ты пострадала.

— Звучит очень угрожающе, — замечаю я.

Да это как угроза звучит! Не будь Санаду таким милым, подумала бы, что он сам этого студента убил и теперь намекает (да почти открыто говорит), что не стоит выводить его на чистую воду.

Я приподнимаю голову. И опять появляется самолётик. Из-за моего шевеления Санаду не успевает среагировать, и шустрая бумажка впечатывается ему в щёку.

— Проверьте, — прошу я. — Вдруг что-то срочное.

— Вживаетесь в роль моего секретаря? — хмыкает Санаду, но в этот раз развернувшийся самолётик в карман не засовывает, а заглядывает в бумажку.

И я тоже заглядываю — вдруг от Мары?

Но нет, почерк не её, да и начало фразы: «Если сейчас не придёшь, я сам…» на послание от Мары не похоже хотя бы из-за мужского рода обращающегося. Дальше прочитать не успеваю, потому что Санаду бумажку сминает.

— Мне надо отойти. Надеюсь, ненадолго. Подождёшь меня здесь или как?

— Подожду, — отвечаю после секундной паузы: вспоминать всякое неприятное надоело, но советы по телекинезу послушаю с удовольствием.

Телекинез кажется мне весьма полезным навыком.

Я вылезаю из объятий Санаду, и он тоже поднимается:

— Хорошо, побудь здесь. Можешь почитать что-нибудь, — он небрежно указывает на стеллажи с книгами. — Моё кресло в твоём распоряжении.

— О-о, — я хмыкаю.

Вообще он должен бы пошутить на эту тему, но Санаду хмуро смотрит в сторону. То ли морально готовится к предстоящей встрече… то ли злится из-за разговора об убитом менталисте.

Спросить не успеваю — Санаду исчезает с хлопком телепортации.

Даже не захватив сюртук и жилетку.

Ну и ладно.

Я закидываю подушки в ближайшее кресло, аккуратно складываю плед и вешаю его на подлокотник.

А сама направляюсь к стеллажам. Здесь много приключенческой художественной литературы. Книги по садоводству. И по рисованию. Подборка книг по эстетике цвета. Книга по вышиванию. История призванных предметов и оружия. Несколько книг по некромантии… Хорошо быть долгожителем: времени хватит на любые интересы.

Вздохнув, вытаскиваю из череды книг «Этику менталистов» — всё равно изучать придётся. И устраиваюсь в рабочее кресло Санаду — оно тут же подстраивается под меня. Мгновение думаю, не закинуть ли ноги на стол, но в итоге выдвигаю один из ящичков и опираюсь стопами на него. Вот теперь можно читать!

Мысли то и дело соскальзывают на обнимашки с Санаду и то, что он не сделал ни единого поползновения в мою сторону, на всколыхнувшиеся воспоминания о земной жизни и успокаивающее тепло Санаду, но волевым усилием я снова и снова возвращаюсь к тексту «Этики менталистов».

А когда, наконец, удаётся основательно вчитаться, дверь в кабинет распахивается, и тишину нарушает грозное:

— Где Санаду?

Я поднимаю мрачный взгляд на вошедшего.