Глава 76

Большая белка поднимает морду и дёргает хвостом. Фигурки в её когтях подрагивают.

— Любишь играть в игрушки? — шагаю в комнату и тяну чашку к губам, но опоминаюсь. — Тебе кофе сделать?

Помедлив, белка кивает.

— Сейчас принесу, — и я повторяю путь по малой лестнице обратно на кухню.

Там наливаю сваренный для Санаду кофе, разбавляю его сливками.

Помедлив, накрываю свою чашку блюдечком, ставлю на него вторую чашку и прихватываю сахарницу с кубиками бурого сахара: вдруг белка любит сладкое?

Хотя сладкое для зубов животных вредно. Но это не совсем животное… Ладно, захватываю и сахар, мне не жалко. К тому же на фоне возлияний белки с Санаду сладкое — мелочь.

Перед дверью в свою комнату замираю.

Трёхметровая белка… волшебный мир как он есть.

Толкаю дверь ногой.

Огромный игровой комплекс на месте. И белка тоже. Дёргает хвостом и разводит в стороны фигурки принца и принцессы. Впрочем, это я их так называю из-за пышных одежд, на деле они могут быть какими-нибудь придворными. Или вообще студенткой и преподавателем.

Со столбиком чашек и сахарницей в обход игрового комплекса направляюсь к сдвинутому в угол журнальному столику. Белка наблюдает за мной.

— Тебя как зовут? — спрашиваю на ходу.

Белка шмыгает носом.

— С сахаром или без?

Белка разворачивается и, поскрипывая когтями по паркету, вразвалочку топает ко мне. А я замираю.

— С сахаром? — приподнимаю сахарницу.

Остановившись передо мной, белка медлит несколько мгновений и кивает.

Какое же это существо большое. В лапищах оно бережно держит куколок.

Ставлю чашки на столик, присаживаюсь в кресло и берусь за ложечку. Опускаю один кубик сахара в кофе и поворачиваюсь к нависающему надо мной созданию:

— Ещё добавить?

Дёрнув усами, причмокнув, белка мотает головой. Кисточки на ушах смешно подрагивают.

Кивнув, размешиваю сахар. Марк Аврелий мохнатой молнией взбирается по подолу и рукаву мне на плечо. Заглядывает в чашку и фыркает, выражая своё отношение к божественному напитку.

Отряхнув ложечку, протягиваю белке блюдце с его порцией кофе.

Белка смотрит на игрушки в своих руках. Вздыхает и кладёт их на второе кресло возле журнального столика.

Задев когтем блюдечко, подхватывает чашку и подносит к губам. Обнажает хищные зубы в улыбке. Запрокидывает голову и, распахнув пасть, вливает напиток в горло.

Я беру свою чашечку…

— Добавки хочешь?

Захлопнув пасть, белка склоняет морду. Смотрит на мою чашку… и мотает головой. Протягивает мне пустую чашку, после чего забирает игрушки и топает обратно к игрушечному замку.

— Ты ведь не из этого мира? — спрашиваю я, хотя это вроде доказано, но просто для установления контакта, для начала разговора.

Прижав куколок друг к другу, белка вздыхает и отрицательно мотает головой.

— Ты здесь… по своей воле?

Ещё более тяжко вздыхает белка и опять мотает головой.

— А домой вернуться можешь?

Мгновение помедлив, белка разводит лапы, плюхается на пол и шмыгает носом. На её глаза наворачиваются слёзы.

Я так понимаю, это значит — не может вернуться домой.

— Ах ты бедненький, — отставив чашки на столик, подхожу к белке.

Он большой… и пахнет белкой. И Марк Аврелий на него не шипит и шкурку не топорщит, наоборот, тянется к большому зверю лапкой. Я же поглаживаю белку по вздрагивающему плечу. Слёзы стекают по огромной морде, и тогда я подаюсь вперёд, обнимаю мохнатого непонятного зверя. Он, утробно и жалобно взревев, обнимает меня и утыкается мордой в плечо.

— Ы-ы, — подвывает он и удивительно тоненько всхлипывает.

Гладя его по прижатым ушам, уверяю:

— Ничего, всё как-нибудь наладится. Мы Санаду попросим, может, он что-нибудь придумает. Или Лавия, он вроде как научными изысканиями занимается. Или при следующем схождении попытаемся тебя обратно вернуть. Не переживай… Может, тебе тоже на учёбу ходить, чтобы не так скучно и одиноко было?

Не знаю, понимает ли белка мои слова, но плач становится совсем тоненьким, каким-то детским.

***

Собраться с духом.

Потоптаться вокруг оранжереи, вдали от её тёплого света.

Решить, что надо ещё немного собраться с духом и подобрать более правильные слова.

Санаду повторяет этот цикл не первый раз.

Впрочем, может, Вааразариз недовольство выплеснет на проявление нерешительности — уже будет польза от этих топтаний. Потому что слова для начала разговора и его продолжения у Санаду как-то не находятся, и созерцание ночной холодной пустоши красноречию не способствует.

Находившись вокруг да около, Санаду направляется к стеклянной двери с кованым узором. Небрежно стучит костяшками пальцев по тёплой прозрачной поверхности.

С той стороны, из кресла, за ним наблюдает Вааразариз, покачивает кубком.

Санаду стучит.

Вааразариз наблюдает за ним с хитрым прищуром.

Принимая правила игры, Санаду стучит, меняя выражение лица с мученического недовольства на лёгкое раздражение и завершая всё хмурым мимическим выражением претензии. В этот момент Санаду за молодой внешностью Вааразариза и его небрежными соломенными лохмами отчётливо видит сварливого старика.

Дёрнув уголком губ, Вааразариз кивком разрешает войти. Санаду открывает незапертую дверь в это царство тепла, света и цветов.

Склоняет голову в намёке на почтительный поклон.

А затем, ещё прежде, чем Вааразариз успевает что-то сказать, прямо с порога выдаёт:

— Можно ли нивелировать воздействие кровной связи после третьей стадии объединения?

Как на Земле говорят — с места в карьер.

— Значит, всё же вы продолжили объединение, — Вааразариз заглядывает в кубок.

— Да, — признаёт Санаду и закрывает за собой дверь.

— Смело. И глупо.

Санаду оглядывается в поисках ещё одного кресла. Вааразариз сварливо интересуется:

— Неужели тебя не насторожил тот факт, что те, кто знает о возможности кровной связи, не делает для себя этого подобия драконьих избранных?

Кресло припрятано в стороне за кустом роз, и Санаду отправляется туда, беззвучно ступая по каменным плитам. Может притянуть кресло телекинезом, но предпочитает пройтись.

— Это глупое ограничение свободы и выбора, когда впереди — целая вечность, — продолжает сетовать Вааразариз. — Ты сам добровольно надел на себя кандалы.

Спинку кресла Санаду берёт с превеликой осторожностью — боится непроизвольно сломать в порыве эмоций. Вааразариз наблюдает, как он возвращается к нему и ставит кресло рядом.

— Санаду, зачем ты это сделал?

Санаду тяжело опускается в кресло и…

— Мне одиноко, — признаётся он. — Слишком одиноко.

— Ну так не надо было становиться вампиром, если ты не можешь справиться с вечностью!

— Меня не спрашивали! — огрызается Санаду.

— Каждый год слабакам и скучающим даётся месяц на то, чтобы самому или на дуэли пресечь свою жизнь! — приподнимается в своём кресле Вааразариз и расправляет плечи.

— Я не говорил, что хочу умереть, — Санаду облокачивается на подлокотник. — Да и развлечений мне пока хватает.

— Ну да, вот со связью с этой теперь развлекаешься.

— И это тоже, — грустно произносит Санаду.

Ждёт продолжения выволочки. Но Вааразариз только вздыхает с сопением да отпивает из кубка.

Дав ему поразмыслить и, как Санаду предполагает, мысленно его отругать, он спрашивает:

— Мне теперь от Мары бегать, пока связь сама не истончиться или есть способы защититься от этого воздействия?

— Ну ты же так хотел связи, чего не радуешься-то? — хмыкает Вааразариз и снова отпивает из кубка.

— Да как-то не хочется попасть на крючок к Неспящим.

— Мда, — Вааразариз скептически его оглядывает. — Не будь ты архивампиром и главой кантона, это было бы даже забавно.

— Так способ есть? Ты старше всех, в твои времена о связи знали больше?

У Санаду даже сердце замирает — так он хочет и боится ответа на свой вопрос.

Ещё раз оглядев его, покачав головой, Вааразариз немного обмякает в кресле, покачивает кубок.

— Помнишь ту девушку, Никалаэду, которую мы с тобой обратили?

Санаду исподволь косится на Вааразариза: как можно забыть о событиях этого года? Или это фигура речи? Или у Вааразариза уже плохо с памятью, и события путаются?

— Помню, — отвечает Санаду.

— Пей её кровь каждый день. Совсем чуть-чуть, буквально пару капель. Это помешает формированию связи при встрече с Марабелл.

— Но так я буду связываться с Никой, острее её чувствовать. И я этого не хочу.

— Её обращал не только ты, моя кровь в ней замедлит процесс связывания. К тому же я не предлагаю доводить дело до конца. Но пока ты пьёшь её кровь или кровь любой другой обращённой тобой девушки, третья фаза связи с Марабелл не сможет завершиться.

— А Мара это почувствует?

— Всё зависит от её осведомлённости о нюансах связи. Если не знает наверняка, отсутствие признаков вашей фазы может посчитать следствием долгой разлуки. Но я бы на твоём месте постарался просто с ней не встречаться. Мы не знаем глав ордена Неспящих, среди них может оказаться вампир более древний и информированный, чем я. У них о связи может быть больше сведений, чем даже у меня.

— Получается, и на третьем этапе ещё можно начать формирование другой связи?21b4bc

Вааразариз медленно поворачивает к нему голову:

— Санаду. Давай ты не будешь создавать никаких новых связей, а просто ослабишь эту.

— Да я не собираюсь, — Санаду кажется, что его голос звучит слишком ненатурально, — просто технический интерес. С Никой у меня точно связь не сформируется? А то мало ли, заместит влияние Мары и окажется на её месте.

— Ты просто будешь чувствовать Никалаэду немного острее и дольше, чем планировал. Не более того.

Санаду порывисто вздыхает: такой расклад ему не очень нравится. Вообще не нравится, если откровенно: он надеялся быстренько избавиться от последствий прямого обращения человека в вампира. Увы, обратить Нику обезличенной смесью из крови многих вампиров, как это делается при стандартной процедуре обращения, было невозможно. А теперь ещё придётся усиливать её воздействие на него…

Но на другой чаше весов — шанс ударить по Неспящим. Возможно даже уничтожить эту заразу, этих тварей, убивающих ради удовольствия, наслаждающихся муками живых существ, возводящих своё проклятие в абсолют.

Тварей, из-за которых Санаду когда-то лишился надежды на счастье. Лишился доверия архивампиров. Лишился покоя.

Это возможность поставить точку. Впервые за сотни лет.

— И тогда при личной встрече с Марой связь не усилится? — уточняет Санаду. — Мара не будет чувствовать мою ложь?

Опять Вааразариз бросает на него проникновенный взгляд:

— Если обойдётесь без употребления крови друг друга — не должна.

— Это точно или предположение?

— Относительно точное предположение. Я лично такими глупостями не занимался. Но большинство пытавшихся связаться не доводили связь до конца. Всё же это… навсегда, — у Вааразариза нервно дёргается уголок губ. — Вот и ты надеешься эту связь оборвать.

На Санаду снова накатывает холод — всепроникающий, разрушительный. Мара… С ней он поверил, что его одиночество скоро закончится. И тем горше разочарование. Он даже понимает, почему архивампиры скрывают информацию о возможности такой связи, а не дошедшие до финала предпочли молчать и не бередить рану.

— Я ошибся с выбором, — тихо произносит Санаду. — Такое бывает.

— Эх! — вздыхает Вааразариз и наклоняется, вытаскивает с нижней полки столика ещё один кубок и бутылку драконьего огненного. — После таких разговоров лучше выпить.

«А ещё лучше напоить собеседника, чтобы выведать побольше его секретов в момент душевной слабости и развязанности языка», — мысленно добавляет Санаду, но кубок принимает.

Не потому, что ему до одури тоскливо.

Не потому, что хочет заглушить эти эмоции выпивкой.

И даже не для того, чтобы набраться смелости и написать что-нибудь Маре. Нечто короткое, неуверенное, не способное стать уликой против него, но достаточное для стимуляции её попыток встретиться и заполучить информацию о могиле Нергала.

А потому, что Санаду тоже не прочь попробовать развязать язык Вааразаризу. Ведь подобные случаи возникают крайне редко.