Глава 40. Ложь и правда

Как только мы добираемся до нужной торговой площади, я жадно вдыхаю воздух, пропитанный запахами специй, лошадей и прогретой солнцем земли. Сразу же ловлю себя на неожиданной мысли: как быстро я привыкла к жизни человека простого сословия. Эти походы на рынок, где вечно торгуюсь за каждый медяк, поездки в трясущихся телегах, от которых частенько ноет попа, ручная стирка белья и готовка в печи... Всё это не вызывает во мне ни внутреннего отторжения, ни брезгливости.

Может быть, дело в первых неделях моего попадания в этот мир? Неделях, проведённых в нечеловеческих условиях, в статусе бесправных рабов, борющихся за жизнь до последнего вздоха. После того ада сама возможность свободно гулять по улицам, дышать свежим воздухом и спать на заправленной кровати кажется роскошью, а не само собой разумеющимся благом. А может, сыграло свою роль и моё детство. Те самые восьмидесятые-девяностые годы с их вечным дефицитом, очередями за колбасой, отсутствием сотовых телефонов и летними каникулами в деревне.

«Никогда не забуду тот деревянный туалет с пауком Валерой, который своей паутиной оплетал все углы на потолке, ловя жирных зелёных мух»,— с улыбкой думаю я, пока мы пробираемся сквозь плотные торговые ряды. —«Только нестерпимый зов природы мог пересилить детский страх и заставить войти во владения многолапого с зияющей черной дырой в полу».

Похоже, то время стало отличным подспорьем для нынешнего средневекового антуража. Окажись я здесь лет на десять-пятнадцать моложе, привыкшая к доставке еды, безлимитному интернету и латте на кокосовом молоке, мне бы точно пришлось несладко. А так... Я просто живу. Как и все.

«Ну, или почти как «все»,— проносится в голове, когда вспоминаю о всяких лордах Вельмонтах. —«Да взять даже Лийса. С виду — балбес балбесом, но ведь совсем не прост. Однозначно выходец из благородной семьи. Вот только я ни разу не слышала, чтобы к нему обращались по титулу, а спрашивать об этом напрямую — как-то некультурно. Мы с ним всё-таки просто знакомые, а не друзья, чтобы лезть в личную жизнь, о которой он сам ничего не говорит».

Прямо в этот момент объект моих размышлений вдруг начинает стремительно ускоряться, виртуозно лавируя в толпе, словно гончая, взявшая след. Конечно, дразнящий аромат свежей сдобы доносится и до меня, но, если не знать точного направления, я была бы не способна сориентироваться в этом хаосе.

«Интересно, а оборотни в этом мире есть?»— мелькает шальная мысль, пока пытаюсь поспеть за ним. —«Драконы же были, значит, и хвостатые могли затесаться. Иначе никак не могу объяснить, как он умудряется безошибочно двигаться к нужной точке, ориентируясь лишь по запаху».

Наконец, мы сворачиваем в нужный ряд, и Лийс торжествующе замирает у знакомого навеса, возле которого как обычно толпится куча народу. Две знакомые фигуры: юная девочка, что в прошлый раз принесла вести о родах, и сам пекарь суетятся, обслуживая покупателей.

— Господин Борн! — не выдерживаю, окликаю мужчину и радостно машу ему рукой.

Он тут же оборачивается, секунду щурится и вглядывается, словно не узнаёт меня, а затем его бородатое лицо расплывается в широченной улыбке.

— Лисса! Спасительница моя! — басит он, на ходу вытирая руки о передник и кивая помощнице, чтобы та продолжала обслуживать покупателей без него.

Не успеваю я и шагу сделать, как мужчина в два прыжка преодолевает разделяющее нас расстояние и сгребает в объятия. Земля тут же уходит из-под ног — он приподнимает меня в воздух, как пушинку, и делает оборот вокруг своей оси, заставляя окружающих нас людей недовольно ворчать.

— Живая! Здоровая! — кричит мне прямо в ухо, пока я пытаюсь не запищать в медвежьих объятиях. — А я уж переживать начал, пропала, глаз не кажешь! Благо, братец твой вести добрые регулярно приносил!

Наконец, он ставит меня на место, но рук с плеч не убирает.

— Ну, ты погляди! — присвистывает восхищенно. — Настоящая столичная красавица! Глаз не отвести. Платье-то какое, и щёчки порозовели! Сразу видно — пошли дела в гору!

— Спасибо, господин Борн, — улыбаюсь я, поправляя сползшую с плеча сумку. — Дела у нас правда улучшились. А как Айна? Как малышка?

— О-о, жена беспрестанно о тебе щебечет! — всплескивает он руками, отпуская меня. — Всё уши мне прожужжала: «Приведи Лиссу, да приведи Лиссу!». Хочет, чтобы ты на подросшую дочку глянула, да чаю с нами попила.

Тут взгляд мужчины перемещается за моё плечо и упирается в Лийса, который с вежливой улыбкой наблюдает за бурной сценой.

— А это кто ж такой будет? — пекарь хитро прищуривается, глядя то на меня, то на блондина. — Неужто ухажёр? Во даёшь, уже и жениха нашла себе столичного!

Я аж давлюсь воздухом от неожиданности.

— Что?! Нет! — восклицаю, активно маша руками. — Господин Борн, вы что! Это… это мой кузен! Троюродный.

— Кузен, значит? — хохочет мужчина, всем своим видом показывая, что не верит ни единому слову.

«Ещё бы ему верить! Мы же сами рассказывали здоровяку, что прибыли в столицу из провинции и живём с Кейденом одни. Чёрт меня дёрнул ляпнуть магазинную легенду!»

— Знаем мы этих «кузенов»... — продолжает в это время Борн. — Дело-то молодое, чего краснеть! Парень видный, одет по службе. Одобряю!

— Лийс Эверс, к вашим услугам, — подает голос мой «кузен», делая шаг вперёд и протягивая руку. — Мы правда просто в дружеских отношениях… Но я польщен, что вы сочли меня достойной партией для столь очаровательной леди.

Борн жмет его ладонь своей широкой, мозолистой лапищей, не переставая посмеиваться в усы.

— Ладно, ладно, «родственнички», храните свои тайны, коль говорить не хотите. Главное, что ты, парень, рядом, — он вдруг становится серьёзнее, глядя на Лийса. — Ты молодец, что за ней присматриваешь. Лисса — золото, а не девка. Если б не она, я бы сейчас вдовцом был.

Делает паузу, оглядывается по сторонам, а потом вдруг спрашивает, понизив голос:

— Слушай, а это ты тогда со стражниками порешал? Ну, в тот день? А то я в такой панике был, всё не знал, куда бежать, где помощи искать. А когда Кейден прибежал, смог лишь вещи отдать... Стыдно так было, ой стыдно. Из-за меня, дурака, Лиссу суть преступницей не заклеймили!

В глазах Лийса тут же вспыхивают огоньки ничем не прикрытого любопытства. Всем нутром чувствую: ему не терпится выпытать все сочные подробности того происшествия. А я ведь даже не знаю, известно ли блондину о моих «приключениях». Всё-таки Бертан не шибко дружен с людьми и вряд ли делится сплетнями за чашкой чая. Если он кому и рассказал, то только самому Рейнару, чтобы объяснить моё внезапное появление в Цитадели.

— Нет, господин Борн, — быстро вмешиваюсь я, прежде чем Лийс успевает открыть рот. — Это был другой человек. Честно говоря, там долгая история вышла, и доли не хватит рассказать.

Пекарь понятливо кивает.

— Ну, другой так другой. Главное, что всё обошлось! — он хлопает в ладоши, отгоняя мрачные мысли, и машет рукой в сторону прилавка. — Да вы же голодные, по глазам вижу! Давайте-ка я вас самым вкусным угощу!

И начинает сгребать в бумажные кульки пышные сдобные булки, какие-то пирожки и кручёные улитки.

— Господин Борн, нам столько не съесть! — пытаюсь возразить я, когда уже второй большой бумажный куль в его руках раздувается до неприличных размеров.

— Ничего не знаю! — отрезает он, вручая этот ароматный груз довольному Лийсу, который даже не думает возражать. — И тебе, и брату твоему. И вот что...

Он упирает руки в бока, глядя на меня решительным и безапелляционным взглядом.

— Через три дня жду вас с Кейденом в гости вечером! Эбира, помощница наша, стол накроет, госпожу Грету пригласим и посидим дружно. Отказы не принимаются! Слышишь, Лисса? И ты, «кузен», приходи. Посмотрю я, как ты с её фирменным жаркое справишься.

— Мы придём, — отвечаю с улыбкой, даже не решаясь противиться этому напору гостеприимства. — Спасибо вам. Огромное!

— Идите уже, — машет рукой Борн, возвращаясь к торговле. — И не пропадай больше!

Под любопытные взгляды горожан из очереди машу рукой на прощанье, и вместе с Лийсом направляюсь в сторону дороги, где можно будет поймать экипаж. Поворачиваю голову к своему спутнику и вижу, как тот буквально сияет от счастья, прижимая к груди пакеты с выпечкой.

— Какие колоритные у тебя приятели, — говорит он, с жадностью втягивая носом аппетитный запах сдобы. — А самое главное — щедрые!

— Борн правда очень хороший человек, — смеюсь я. — Он взял нас с Кейденом под своё крыло, когда мы только пытались наладить торговлю на рынке. Ещё до того, как мне повезло устроиться в Цитадель.

— А тот случай, про который он упомянул? — как бы невзначай начинает Лийс, прямо на ходу откусывая кусок булки, торчащей из пакета. — Тогда ведь Морвейн тебя выручил, верно?

— Да, — односложно отвечаю я, глядя под ноги.

Не знаю почему, но мне совсем не хочется делиться деталями того дня. Может быть, причина в том, что именно я тогда пережила? Осознание своих чувств к Рейнару и то отчаянное, почти детское желание, чтобы именно он пришел и спас меня, до сих пор отзывается в груди ноющей болью.

Лийс, к моему счастью, больше не задаёт вопросов, словно чувствует резкую перемену в настроении. Вместо этого он протягивает мне один из кульков.

— Держи пирожок, Лисса. Голодная же была. К тому же, силы нам скоро понадобятся! — он усмехается и хитро прищуривается. — Прости мою наглость, но отказываться от приглашения господина Борна я точно не намерен! Ммм... Жаркое от неведомой Эбиры уже будоражит моё воображение. Буду потом перед Маро хвастаться!

Не выдерживаю и начинаю смеяться в голос, глядя на его блаженное лицо.

— Да вы, милорд, я посмотрю, тот ещё обжора!

— Фи, кузина, как грубо! — Лийс картинно закатывает глаза, делая ещё один укус от булки, и продолжает с набитым ртом. — Я не обжора, я — ценитель! К тому же, запомни житейскую мудрость: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Особенно, когда за это не нужно платить!

После этих слов мы уже оба смеёмся в голос, привлекая внимание прохожих.

Рейнар

Мы стремительно преодолеваем путь до подземелья в напряжённом молчании. Только гулкое эхо шагов отскакивает от каменных стен, словно отсчитывая упущенное время. Элрик идёт чуть позади, хмурый и сосредоточенный, прикрывая тыл. Бертан — рядом, с непроницаемым лицом. Он, к слову, так и не задал ни одного вопроса с момента, как я приказал ему следовать за мной. И не потому, что не понимает, что происходит. Он как раз таки прекрасно осознаёт: случилось что-то страшное.

Лийсу же я велел сопроводить Лиссу до дома. Нечего ей делать в Цитадели, когда тут творится непойми что. Хватит с неё потрясений, операции с Тореном хватило за глаза. К тому же, она сейчас не менее ценна в деле Покровителя, чем этот треклятый, сдохший Сур. Потерять ещё и её — непозволительная роскошь.

Шумно выдыхаю, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение на самого себя.

И дело, разумеется, вовсе не в том, что всё моё нутро переворачивается от одной только мысли, что ей может грозить опасность. Нет... конечно же, дело совсем не в этом. Мной движет исключительно сухой расчёт и забота о ценном свидетеле.

«Всё же придётся отстранить её от работы раньше планируемого времени»,— принимаю я единственно верное решение, сворачивая в коридор, ведущий к камерам. —«Находится тут становится слишком рискованно».

Решено. Нужно будет велить Морвейну передать это решение Лиссе. Общаться с ней напрямую сейчас... сложно. Слишком сложно.

«Она как диковинный цветок с ядовитыми шипами: невозможно отвести взгляд, но стоит лишь коснуться — и понесешь потери, от которых уже не оправишься. А я больше не могу позволить себе слабости. Не сейчас».

Снова выдыхаю, запирая мысли о девушке на замок и сосредотачиваюсь на окружении.

В подземелье, с виду, всё как обычно: никто не носится в панике, стражники стоят на своих местах, не выказывая ни малейшего напряжения. Словно ничего и не случилось. Словно главное действующее лицо по делу о покушении на герцога не испустил дух полдоли назад прямо под носом у лучших дознавателей Веларии.

И это спокойствие нам только на руку.

Лийс успел сообщить мне перед тем, как пойти за Лиссой: когда Сур умер, рядом с ним находились лишь они с Агисом. После чего парни позвали Маро. Именно здоровяк побежал искать Морвейна, но того нигде не было. Тогда уже сам Лийс помчался искать меня, веля собратьям сторожить камеру бандита и никого туда не впускать.

В подтверждение этим словам вижу, как у тяжелой, окованной железом двери камеры стоит Маро. Огромный и хмурый, как скала, он лишь коротко кивает нам и открывает дверь, пропуская внутрь.

Зрелище, представшее перед нами, до боли прозаично. Сур сидит привязанный на своём стуле, его голова безвольно свесилась на грудь, спутанные, грязные волосы закрывают лицо. Если бы не мертвенная бледность кожи, можно было бы подумать, что бандит просто отключился, не выдержав допросов.

Но это не так.

Внутри камеры, кроме трупа, находится только Агис. Теневой убийца сидит на корточках перед телом и внимательно осматривает покойника, не прикасаясь к нему.

— Где Сивард? — спрашиваю я, бросая взгляд на пустой стол, за которым обычно сидел писарь.

— Старик сегодня с Эльвароном, — глухо отзывается он, даже не оборачиваясь. — Какой-то переполох в высших кругах. Всех собрали ещё утром, но подробностей не знаю. Тебя тоже искали, к слову.

Стискиваю зубы, что те начинают сразу же ныть.

«Проклятье! С этой пьянкой я всё пропустил! Мыслимое и немыслимое!»— проносится в голове яростная мысль. —«Какой ещё, мор его подери, переполох? И именно тогда, когда меня носит чёрт знает где?! Это какой-то злой рок, не иначе...»

Чувство вины вперемешку со злостью накрывает с головой. Я должен был быть здесь. Или там, наверху. А вместо этого я валялся в кровати, борясь с похмельем, пока события развивались без моего контроля!

Пока меня раздирают мысли о собственных ошибках, Бертан молча подходит к телу, на ходу извлекая из кармана тонкие кожаные перчатки.

— Свет, дай мне больше света, — бросает он коротко, и Элрик тут же берёт со стола световой кристалл и подносит его ближе.

После этого Морвейн начинает осмотр: аккуратно приподнимает голову Сура и раздвигает веки, всматриваясь в мутные зрачки. Затем с силой разжимает челюсть, осматривая полость рта, язык, нёбо.

В камере висит вязкая, напряжённая тишина. Всем нам остаётся только ждать вердикта мастера мёртвых.

Бертан же не останавливается, продолжая работу. Ноздри, уши, шея. Напоследок он берет безвольную руку мертвеца и долго, придирчиво изучает кончики пальцев и ногтевые пластины.

— Что скажешь? — не выдерживаю я.

— Видимых признаков отравления нет, — выдыхает он, поворачивая голову. — Ни пены, ни характерного запаха, ни изменения цвета кожи или ногтей. Зрачки не сужены и не расширены сверх меры. Следов удушья тоже не наблюдаю.

— Неужто действительно помер из-за сердца? — предполагает Маро, озадаченно почёсывая голову.

— Возможно, — кивает мастер мёртвых. — Или это яд, который не оставляет внешних следов. Нужно как можно скорее вскрыть. В данный момент я больше ничего не увижу.

— Сердце... — повторяю я, чувствуя, как это слово отдаёт горечью на языке. — У крысы вроде него? Слабо верится.

Подхожу ближе и сверлю взглядом застывшее лицо Сура. Мой разум, закалённый годами интриг, отказывается принимать такой щедрый «подарок» судьбы. Преступники такого пошива живучи, как тараканы. Они не умирают от волнения или приступов...

Но где-то в глубине души, я ловлю себя на отчаянном, постыдном желании: пусть это будет правда. Пусть это будет проклятый разрыв сердца, совпадение или кара Высшего — что угодно, только не вмешательство извне.

Потому что иначе ситуация будет страшной.

Если Сура отравили... Если кто-то сумел достать важного свидетеля здесь, в самом сердце Цитадели, в камере, которую охраняли мои лучшие люди... Это значит, что нам придётся бросить все силы на то, чтобы найти предателя. Крысу, затесавшуюся во Внутреннем круге.

Я обвожу тяжёлым взглядом присутствующих. Агис, Маро, Элрик, Бертан. Те, кому я доверяю, как себе. Но только им.

А остальные?..

Если это убийство, то это будет означать, что Тайная стража, которой я так гордился, превратилась в червивое яблоко, испещрённое чужаками под личинами своих. И этот гнилой плод вот-вот треснет, обнажая своё нутро.

— Забирай его, — наконец произношу я. — Вскрывай немедленно. Я хочу знать морову правду, какой бы она ни была. И делай всё сам. Никаких помощниц.

Мастер мёртвых коротко кивает, принимая приказ.

— А нам, — поворачиваюсь к остальным, — нужно придумать, как перенести труп через всю Цитадель, чтобы об этом не узнала ни единая живая душа.