Глава 16

Всё случилось ночью, ещё до рассвета.

Накануне сильно похолодало, и я решила, что это наша последняя ночёвка на улице. Завтра попрошу Василису подготовить нам место в сарае.

А сейчас мы с малявкой легли спать в одежде и плотно закутались в одеяла. Я уже привычно обняла её, чувствуя тепло маленького тельца под боком, и сразу уснула. Слишком вымоталась за прошедшие дни

– Кати! Кати! – проник в сон взволнованный шёпот.

– Маш, сбегай сама в кустики и возвращайся, – попросила я, переворачиваясь на другой бок.

Однако малявка не унималась. Ещё и затормошила. Стянула одеяло

– Что? – я открыла глаза, нехотя выплывая из уютного сна.

– Katy! Lève-toi, ils sont là! Je les entends! [1]– затараторила она.

– Погоди, – со сна я разобрала только, что она опять перешла на французский. – Чего ты хочешь? По-русски скажи.

– Там кто-то есть, – она махнула ручонкой на лес. – Я слышу французский.

Я села и прислушалась.

Вроде всё как обычно.

Слегка потрескивают угли в догорающем костре. Похрапывает Евсей, опять уснувший на бревне. Протяжно стонет один из раненых, Верея сказала, что не жилец, к утру отойдёт.

Что было необычно, так это тишина в лесу. Недалеко от лагеря располагалось гнездо ночной птицы, я часто слышала её уханье. Но это ничего не значит, может, улетела на охоту.

Я вздохнула и уже собралась сказать Марусе, что ей приснился дурной сон. Никого в лесу нет.

Как вдруг увидела огонёк, мелькнувший среди деревьев. Я моргнула, и он пропал.

Показалось?

Пару секунд сидела, не моргая и почти не дыша. Огонёк появился опять и снова пропал.

Как такое может быть?

Огоньков стало несколько. Они то появлялись, то пропадали, причём без всякой синхронности.

– Что это такое? – в голове мелькали десятки вариантов, даже нелепые, вроде призраков и НЛО.

– Факелы, – тихо ответила Мари.

И тут до меня дошло. Конечно, факелы. Я, как человек другой эпохи, о них не подумала. Огоньки скрывают стволы деревьев, но ненадолго, потому что люди, которые их несут, движутся вперёд.

К нам.

– Евсей! Лукея! Вставайте! – крикнула я, поднимаясь.

Но было уже поздно. Люди с факелами, идущие со стороны леса, оказались не единственными.

В тот же миг от дороги раздалось лошадиное ржание, а ещё секунду спустя поляну заполнил стук копыт, лязг железа, треск выбитой двери сарая, истошные крики женщин, выскакивающих наружу.

– Бежим!

Я схватила Машу за руку и потащила прочь.

На поляне воцарился хаос. Раздумывать было некогда. Мы спали за раскидистым кустарником, и французам нас пока не было видно. Но это «пока» исчислялось секундами. К тому же на подходе отряд из леса.

Ближайшим укрытием были камыши, росшие метрах в пяти от нашей постели. Когда мы бежали к ним, я даже не подумала, что они растут в озере. Просто бросилась к зарослям, таща за собой малышку, почти повисшую у меня на руке.

– Маша, скорей! Бежим! – я почти кричала, но не слышала собственных слов. Так громко было за спиной.

Я боялась обернуться. Казалось, стоит остановиться лишь на миг, и мы не успеем. Нас заметят, и уже мой истошный вопль огласит поляну.

Мы влетели в заросли на всём ходу. Под ногами захлюпало. Шерстяные носки, в которых я спала, мгновенно намокли. Ступни обожгло ледяным холодом.

Машка же тоже в носках! Я подхватила её на руки.

За спиной вспыхнуло зарево. Обернувшись, я увидела, что горит сарай, освещая поляну с одной стороны. А с другой – подоспели факелы. Брошенные в костёр, они заставили огонь вспыхнуть с новой силой.

При свете камыши уже не были надёжным укрытием. Поднимись я во весь рост, и меня легко заметят.

Я опустилась на колени, прямо в ледяную воду, жадно плеснувшую по моим ногам. Маша, обхватившая меня руками и ногами, тяжело дышала мне в шею. Ничего, главное, что вода до неё не достаёт.

– Не бойся, маленькая, всё хорошо, я не дам тебя в обиду, – я шептала, успокаивая не только малявку, но и себя саму. – Мы просто посидим здесь тихонько, пока всё не кончится. Если не будем шуметь, нас не заметят. Всё хорошо, Машенька.

Она не видела того, что творилось на поляне. А я жалела, что сама не могу вот так в кого-нибудь уткнуться, и не видеть.

Но смотрела. Не могла отвести взгляда, словно камера, фиксирующего всё, что творилось за тонкими стеблями камыша.

Первым упал Евсей – острый штык на конце ружья вонзился ему в грудь. Старик захрипел, оседая на землю, у того самого бревна, где часто дремал августовскими ночами.

– Мамочка! – завопил мальчишка, и тут же был снесён промчавшейся лошадью.

Всадник успел рубануть вправо. И вот уже мать, бежавшая на помощь, безвольной куклой упала в двух шагах от сына.

Я не заметила, как начала плакать. Только почувствовала горячие дорожки, стекающие по щекам и тут же остывающие.

– Бей их, бабоньки! – тонко крикнула Верея, занося топор.

От удара ближайший к ней солдат покачнулся и начал разворачиваться. Я увидела, что рукоять торчит у него из плеча. Растерянная травница выпустила своё оружие. Прежде она только спасала. Прежде ей не приходилось убивать.

Слаженный залп из ружей, и Верея рухнула на землю раньше убитого ею солдата.

Я всхлипнула, сильно сжав Машу. Она тоненько пискнула от боли.

– Ш-ш-ш… Прости, маленькая, – зашептала я, глотая слёзы. – Потерпи немного.

Бой и правда вышел недолгим. Не бой, резня. Три десятка вооружённых солдат против кучки испуганных женщин.

Пальба смолкла. Крики тоже.

К костру вдруг подошла Спиридоновна. Она была тепло одета, волосы покрывал платок. Окинув поляну растерянным взглядом, Агриппина обратилась к одному из французов.

– Что ж вы натворили, ироды? Зачем же всех порешили? Божились ведь только барышню нашу на тот свет отправить…

– Ты сказаль, тут есть провиант. Где? Показывай! – произнёс француз с акцентом.

Его форма немного отличалась от остальных, я решила, что это офицер. К тому же он весьма неплохо говорил по-русски.

Понятно, как Агриппина сумела с ним договориться. Но я не понимала, КАК она могла это сделать? Зачем? Предать своих? Увидеть, как их пронзают штыками солдаты врага?

Ради чего? Чтобы отомстить своей госпоже?

– Вы всех убили! – повторила Спиридоновна, словно и не слыша, что сказал француз. – Убили…

– Убили! – рявкнул офицер, хватая её за локоть и разворачивая к себе. – И тебя сейчас убьём! Merde russe! Говори, где еда!

– Убили… – Агриппина стянула платок, закрыла им лицо и завыла. – Убили…

Упала на колени, сотрясаясь от рыданий.

– Merde russe! – зло выругался офицер, сплюнув на землю. – Fouillez tout ici![2]

– Que faire d'elle, mon lieutenant?[3]– стоящий рядом с ним солдат кивнул на воющую Аргриппину.

Офицер брезгливо скривился.

Tuer! – выдавил он, добавляя: – Tuer tous les russes![4]

В тот же миг солдат достал нож. Даже не зная французского, я поняла, что приказал ему офицер. Зажмурилась, когда лезвие ударило в спину Спиридоновны.

Дура ты, Агрипка! Из-за дурости своей всех погубила. И себя тоже.

Французы рыскали по поляне, уничтожая всё, что мы создавали. Жгли и смеялись. Они явно презирали нас, не считая за людей. Вот только я не могла понять – почему. Тот же молодой кавалерист пощадил нас с Мари, узнав, что мы не партизаны. Или просто не смог убить девочку, говорившую на его языке?

Со стороны мельницы раздались победные крики. Нашли наши запасы. Они пришли сюда за едой.

Значит, могли бы забрать продукты и уехать. Не убивая женщин и детей. Не сжигая наше хлипкое убежище, которое никого не сберегло.

Зачем они это сделали? Из ненависти? Извращённого удовольствия?

Что может заставить одного человека убивать другого – безоружного и беззащитного? Я не могла вообразить ни одного варианта ответа. Значит, это не люди. Это чудовища в человеческом облике.

Они ушли до рассвета.

Пребывание французских монстров в лагере продлилось не дольше часа. И большую часть этого времени они собирали и грузили на лошадей продукты.

Когда всё стихло, и на поляне был слышен лишь треск горящего дерева, я продолжала сидеть в камышах. Нижняя часть тела онемела и замёрзла. В какой-то момент я перестала её чувствовать. Однако пошевелилась, только когда Мари заёрзала у меня на руках.

– Они ушли? – шёпотом спросила малышка.

– Не знаю, кажется, да, – мой собственный голос показался сиплым, чужим.

Словно за этот час я перестала быть и собой, и Катериной, а стала кем-то ещё. Женщиной, утратившей веру в добро и человечность.

– Я проверю, что там, а ты побудь пока тут, хорошо? – я хотела ссадить Мари, но не вышло. Малявка вцепилась в меня руками и ногами, отказываясь оставаться одна.

– Нет, – заявила она упрямо. – Я пойду с тобой.

– Но там может быть кто-то из этих монстров, Маша! – я возмутилась её глупому упрямству. – Что если они прячутся и ждут, когда мы выйдем?

Кажется, я находилась на грани истерики. Ещё немного – и завою как Спиридоновна, осознавшая, что обрекла всех на смерть.

– Монстры? – удивилась Мари. – Ты думаешь, это чудовища?

– Да, чудовища из кошмаров, они только внешне похожи на людей. Именно поэтому ты должна посидеть тут, пока я всё проверю.

– Нет, я пойду с тобой. Если чудовища убьют тебя, пусть и меня тоже. Я всё равно пойду за тобой, если ты меня оставишь!

Никогда прежде Мари так не упрямилась. И я вдруг подумала, что она права. Если меня убьют, каковы её шансы выжить в лесу, полном вот таких отрядов врага?

– Хорошо, идём вместе, – я сдалась.

Чтобы встать, мне всё-таки пришлось поставить Марусю на землю. То есть в воду. Пусть у берега её было совсем немного, однако ил просел под нашим весом и не спешил выпускать. Пришлось упереться руками, под которыми жадно чавкнуло.

Лишь стоило встать на ноги, как в них вонзились сотни, если не тысячи острых, тонких иголочек. Я втянула воздух сквозь зубы, заставляя себя сделать шаг.

– Маш, тебе придётся идти самой, – выдохнула со стоном. – Дай руку.

Добившись своего, малышка снова стала послушной. Её холодные пальчики обхватили мою ладонь.

Надеюсь, мы не заболеем после долгого сидения в ледяной воде. Иначе можно сразу ложиться на землю и умирать – всё равно с температурой в лесу без укрытия не выжить.

Я заставила себя отбросить упаднические мысли. И так всё хуже некуда, не время раскисать! Я несу ответственность не только за себя, но и за Мари, поэтому должна выжить и доставить её в безопасное место.

Пять метров до нашей постели мы проделали минут за пять. Мои ноги сейчас больше напоминали заржавевшие протезы. Каждый шаг стоил усилий. Боль, казалось, вгрызлась в каждую мышцу, не пропуская ни миллиметра тела.

К счастью, онемение постепенно отступало. Добравшись до одеял, я хмыкнула. Французы иссекли постель саблями, то ли рассчитывая найти там нас, то ли расстроившись, что не нашли.

– Снимай носки, – велела Маше, стягивая с себя промокшую одежду.

Сначала замотала ступни ребёнку, затем занялась собой. Стало самую чуточку, но теплее.

К тому же начало светать.

Лагерь выглядел вымершим. Только догорающие постройки, неподвижные тела и кровь, кровь повсюду.

Маша сама нашла мою ладонь. Я бы и хотела защитить её от этого зрелища, но не могла.

– Пошли к костру, согреемся и подумаем, что делать дальше.

Едва мы двинулись, с той стороны раздался стон. Неужели кто-то выжил?!

Я выпустила тонкие пальчики Мари и бросилась на помощь.

У костра лежал Евсей. Однако надежда не оправдалась, старик был мёртв. Я искала пульс, исследуя уже холодную шею и оба запястья. Только окровавленной груди коснуться не решилась. Запахи крови и гари, смешавшись, превратились в нечто, столь резкое и удушливое, что кружилась голова.

Стон раздался снова.

Я подняла голову.

По ту сторону костра лежала Агриппина. Под ней тоже растекалось красное пятно, однако Спиридоновна была ещё жива.

Мне понадобилась минута, чтобы принять решение. Помедлив, я направилась к ней.

Предательница лежала на боку, неловко подвернув под себя руку. Рана между лопаток, раскрываясь, причиняла ей невероятную боль. Я застыла над Агриппиной, не зная, на что решиться: то ли перевернуть на спину, облегчая её муки, то ли оставить страдать до самого конца. Она этого заслуживала.

И всё же я не могла уйти. Выругалась про себя, но склонилась над Спиридоновной, потянула за плечо, переворачивая на спину.

Агриппа тут же открыла глаза. С полминуты замутнённый болью взгляд таращился в небо, затем сфокусировался на мне.

– Катя… – узнала.

Однако впервые взглянула на меня без гнева, обиды или осуждения. Просто как на давнюю и хорошую знакомую.

– Прости меня, Катя, – прошептала она. – Дура я. Была…

Из уголка губ показалась красная капля. Она медленно двинулась вниз по складке, проделывая тропинку для тонкого ручейка.

Агриппина захрипела, закашлялась. Отчего ручеёк стал больше, шире и полнокровнее. Красные капли брызгами легли на подбородке.

Я услышала за спиной судорожный вздох. Маша! На мгновение я всё же выпустила её из виду.

– Марусенька, принеси, пожалуйста, водички. Агриппина пить хочет.

– Она попьёт и поправится? – с надеждой спросила малышка.

– Всё может быть, – солгала я. – Давай попробуем.

Мне хотелось отослать Мари подальше, чтобы она не видела, как женщина харкает кровью, умирая.

Малявка умчалась, радостная, что может помочь. Я тоже хотела уйти, надо поискать других раненых. Вдруг кто-то ещё выжил.

– Не уходи… Прошу… – остановила меня Спиридоновна. – Страшно… одной… Посиди… мне недолго…

Паузы между словами становились всё длиннее. Иногда Агриппина забывалась и замолкала, потом снова кашляла кровью. Но каждый раз, когда её взгляд прояснялся, он неизменно искал меня и не успокаивался, пока не находил.

И я осталась.

Села рядом на испачканную кровью траву, так, чтобы Спиридоновна могла меня видеть, и принялась ждать.

Больше никто из оставшихся на поляне не подавал признаков жизни. Ни малейшего движения, ни звука. Только птицы защебетали, радуясь восходящему солнцу и теплу, что пришло вместе с ним.

И я смирилась, что больше никого нет. Только мы с Марусей и умирающая Агриппина.

– Отца твоего… я любила… – вдруг призналась она. – Взаправду…

– А он тебя? – спросила, сама не зная зачем.

– И он любил… – Спиридоновна улыбнулась и сразу скривилась, раздираемая приступом кашля.

Эта пауза стала самой долгой. Я даже решила, что уже всё, когда она затихла. Однако Агриппина снова открыла глаза и продолжила признание.

– Жадная была больно… Всё мне мало виделось… То и сгубило…

Наверное, впервые за короткое знакомство Спиридоновна была столь откровенна со мной. Я решила воспользоваться этим.

– Гриппа, где ты встретила французов? Далеко отсюда?

Она молчала, собираясь с силами. Я перевела взгляд на спешившую к нам малявку, которая, не найдя посудины, бережно несла воду в сложенных ладошках. От самого озера.

Подойдя к Агриппине, она растерянно моргнула и опустила руки. С них сорвалось лишь несколько капель, остальное просочилось по пути. Однако ни она, ни я этого не заметили.

Застывший взгляд Спиридоновны смотрел прямиком в высокое голубое небо.

– Пошли, найдём тебе обувку, а то опять ножки промочила, – сдерживая слёзы, я поднялась и протянула малышке руку.

Агриппина не стоила моих слёз. Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить её предательство. Но с её смертью мы с Машей остались совершенно одни.

И я не представляла, что делать дальше.

Обход лагеря не дал ничего, кроме уже и так известного: живых не осталось. Мы отыскали не все тела. Например, Лукеи или Василисы так и не увидели.

Правда часть людей обгорела так сильно, что опознать их не представлялось возможным. Мне бы и хотелось надеяться, что кто-то, как и мы, успел спрятаться, избежать гибели, но я понимала – вероятность ничтожно мала.

Бродить среди изрубленных и сгоревших трупов было тем ещё испытанием. И только мысль, что нам обеим нужна сухая одежда, заставляла меня продолжать поиски.

К счастью, выстиранные накануне вещи были развешены в леске, на натянутых меж стволами бечёвках. Наткнувшись на них, я едва не разревелась. Слишком уж мирным выглядело пахнущее чистотой и трепещущее по ветру бельё. Не вязалось с картиной разора и смерти, что царила в самом лагере.

С обувью оказалось сложнее.

Для Мари отыскались оставленные под берёзой лапоточки. Они были великоваты, но эту проблему решили обёрнутые вокруг ступней лоскуты. Зато обувь для себя я так и не нашла. Точнее нашла, но вся обувка принадлежала мертвецам.

Подумав с пару минут и взвесив варианты, поняла, что не смогу. До этой степени равнодушия я пока не дошла. И хочется надеяться, что не дойду. Однако предсказывать будущее я уже не возьмусь. Оно подкидывает слишком чудовищные кульбиты, чтобы загадывать что-либо наперёд.

Лишь одно я знала наверняка – оставаться в лагере, среди мертвецов и воспоминаний, невозможно. Поэтому мы с Марусей взялись за руки и ушли. Без цели, без плана.

В никуда.

[1] – Кати! Вставай, они здесь! Я их слышу!

[2] – Обыскать здесь всё!

[3] – Что делать с ней, мой лейтенант?

[4] – Убить! Всех русских убить!